Эхо губ

Свет включается через семнадцать минут. Нина считала в темноте. Элли не пошевелилась ни разу - сидела на том же месте, на холодном кафеле, сжимая в кулаке осколок зеркала. Когда лампы моргнули и загудели, Нина увидела, что девочка не держит стекло. Она вдавила его в собственную ладонь. Кровь течёт тонкой линией по запястью, падает на пол, смешивается с пылью.

- Зачем ты это сделала? - Нина шевелит губами слишком быстро. Поправляется. Заново, медленно: «Зачем?»

Элли смотрит на свою руку. Разжимает пальцы. Осколок падает. Она поднимает взгляд и показывает губами одно слово: «Больно».

Нина не понимает. Кому больно? Ей? Или кому-то ещё? В зеркальном осколке она видела не себя и не Элли. Что там было?

Девочка больше ничего не говорит - просто протягивает Нине свою раненую ладонь, как кошка, которая принесла добычу и требует, чтобы хозяин оценил. Нина вздыхает. Достаёт из кармана антисептик и бинт. Перевязывает молча. Пальцы у Элли ледяные - не от холода. От чего-то другого.

- Нина.

Она поднимает голову. Элли уже не смотрит на свою руку. Смотрит на дверь в конце коридора. Дверь в крыло Доктора.

«Он идёт», - шевелит губами девочка.

Через восемь секунд дверь открывается, и на пороге действительно появляется Доктор. Высокий. Сухой. В очках с толстыми стёклами, которые делают его глаза огромными и чужими, как у насекомого. Бордовый свитер - в центре холодно, даже летом. Он улыбается той улыбкой, которая не трогает глаз.

- Нина Николаевна, - произносит он вслух. Смотрит на перевязанную руку девочки, но не спрашивает, что случилось. - Я рад, что вы ещё здесь. Я хотел показать вам кое-что.

- Она поранилась, - Нина встаёт. Трёт затёкшую шею. - Нужно зашить, наверное. Я не хирург.

- Успеется. - Доктор не смотрит на Элли. Вообще. Как будто её нет. - Идите за мной. Это важно для вашего отчёта.

Нина колеблется полсекунды. Потом поворачивается к девочке и говорит одними губами: «Сиди здесь».

Элли кивает. Не двигается с места. Но когда Нина идёт за Доктором, она чувствует спиной этот взгляд - спокойный, терпеливый. Как у палача, который знает, что вы никуда не денетесь.

Кабинет Доктора находится в конце северного крыла. Бывшая операторская метеостанции - круглые окна-иллюминаторы, стены, обшитые старым деревом, на столе мониторы. Три экрана. На двух - чёрно-белая картинка с камер наблюдения. Коридор. Столовая. Комната Элли с кроватью, привинченной к полу.

На третьем экране - файл. Видеозапись. Стоп-кадр.

— Посмотрите, - Доктор садится в кресло, кладёт костлявые руки на подлокотники. - Вчера. 16:47.

Нина наклоняется к экрану. Видит на стоп-кадре лицо. Мужское. Санитар Витя — молодой парень с прыщавым лбом, который курит у чёрного входа и играет в телефоне, когда никто не видит.

- И что? - Нина не понимает.

- Нажмите «воспроизвести».

Нина тычет пальцем в сенсорный экран. Видео оживает. Чёрно-белый Витя идёт по коридору, зевает, чешет живот. Обычное дело. Нина уже хочет спросить, в чём смысл, когда видит это.

Витя останавливается. Достаёт из кармана телефон. Смотрит на экран. И вдруг его лицо меняется — он смотрит куда-то в конец коридора, туда, где камера не видит. И губы его начинают шевелиться.

Она не слышит, что он говорит. Но артикуляция чёткая, Нина отработала этот навык на сотнях детей. Наклоняется ближе. Читает.

«Боже, какая же ты дура, Ленка».

Ленка - это медсестра. Ленка работает в ночную смену. Ленка раз в неделю приходит к Нине поплакать в жилетку, что муж не целует, что Витя на неё даже не смотрит, что она старая и никому не нужная.

Нина выпрямляется.

Это ничего не значит. Люди говорят гадости. Люди разговаривают с самими собой. Особенно в пустых коридорах.

Но Витя продолжает. Губы шевелятся быстрее.

«Надоела. Хоть бы сдохла уже».

И в этот момент на видео - странная помеха. Изображение идёт рябью на секунду. Когда картинка возвращается, Витя стоит на том же месте, но лицо у него белое. Белое, как бумага. И он не смотрит в конец коридора. Он смотрит прямо в камеру.

Как будто знает, что за ним наблюдают.

Доктор нажимает паузу.

- Это случилось в 16:47, - говорит он тихо. - В 17:02 санитар Витя вышел покурить на крыльцо. Наступил на обледенелую ступеньку. Упал. Сломал позвоночник в двух местах, прямо под основание черепа. Через три минуты был мёртв.

Нина смотрит на чёрно-белое лицо Вити на экране. Того, который был. Того, который назвал Ленку дурой.

- И что? - повторяет она. Голос звучит как чужой.

- А то, Нина Николаевна. - Доктор встаёт. Подходит к ней почти вплотную. Пахнет от него дешёвым табаком и йодом. - За десять минут до своей смерти этот молодой человек успел сказать вслух: «хоть бы сдохла уже». И умер. Через два часа после этого ваша девочка посмотрела в зеркало и сообщила вам, что сегодня в 23:10 умрёте вы.

Он улыбается. Улыбка всё ещё не трогает глаз.

- Вы верите в совпадения, Нина Николаевна?

Она хочет сказать - да. Конечно да. Всё на свете - совпадения, статистика, дурацкое везение и невезение. Но она вспоминает, как Элли двигала губами. Не повторяя чужие слова. Не играя в эхолалию. Говоря своё. Уверенно. Чётко. Как взрослый, который давно уже всё понял и устал ждать, пока остальные догонят.

И как она тогда, в темноте, не пошевелилась ни разу за семнадцать минут. Сидела на холодном полу с осколком в кулаке, и глаза её были открыты, и она ждала.

Точно зная, что свет включится.

- Я хочу поговорить с ней, - говорит Нина. - Без камер. Наедине.

- Конечно. - Доктор разводит руками. - Она ваша пациентка. Но к 23:10, Нина Николаевна, я прошу вас не покидать здание центра. Ради - как бы это сказать - чистоты эксперимента.

Нина выходит из кабинета. Не оглядываясь. Коридор длинный. Стены выкрашены бледно-зелёной краской, которая шелушится. Лампы гудят, но этого звука почти не слышно - только невнятный шум, как ультразвук.

Она заходит в комнату Элли. Девочка стоит у окна. Смотрит на снег. Перевязанная рука висит плетью.

- Элли. - Нина садится на корточки. Ждёт, пока девочка повернётся. - Где ты это видишь?

Элли смотрит на неё. Глаза — спокойные, как вода в затопленном карьере.

Потом подносит к лицу здоровую руку. Сжимает пальцы в кулак. Медленно разжимает.

И Нина видит - на ладони у Элли ничего нет. Пусто. Но девочка водит пальцами по собственной коже, как по невидимому экрану. Водит и останавливается. На середине ладони.

И шевелит губами.

«Здесь».

Нина молчит. Смотрит на её пустую ладонь. На крошечные шрамы — старые, зажившие. Рубцы от порезов, которых она раньше не замечала. Десятки. Сотни тонких белых линий.

Элли убирает руку. Смотрит прямо в глаза.

«Я всегда вижу. Везде, где есть стекло. Вода. Глаза».

Пауза.

«Даже в твоих».

Нина не дышит. Она смотрит в отражение - в зрачки девочки, чёрные и бездонные. Словно два маленьких зеркала. И на секунду ей кажется, что там, в глубине, что-то шевелится. Какая-то сцена. Другой коридор. Другая смерть.

Она отводит взгляд.

- Кто умрёт ещё? - спрашивает она губами. - Кроме меня?

Элли улыбается. Первый раз за всё время. У неё кривые зубы - молочные ещё не все выпали, а постоянные уже лезут криво, без брекетов. И в этой улыбке нет ничего детского.

Она поднимает руку. Загибает пальцы. Один. Два. Три. Четыре.Пять.

Пять загнутых пальцев. Кулак.

Очень медленно она складывает губы в одно слово.

«Все».

За окном ухает, лопаясь от мороза, дерево. Где-то в здании бьётся посуда - медсестра Ленка моет чашки и вечно их роняет. Генератор гудит, перегружаясь. Снег падает и падает, заметая единственную дорогу к трассе.

До 23:10 остаётся четыре часа пятьдесят восемь минут.

---

Нина смотрит на свои руки. На бумажные полоски пластыря, которыми она заклеила мозоли - от ручки, от журналов, от бесполезной работы с детьми, которых уже не спасти.

Она думает о том, что девочка сказала ей в первой раз: «Ты умрёшь не одна».

Теперь она знает, что это было не утешением.

Это был список.