Эхо губ

Снег идёт уже третьи сутки. Так говорят санитары, когда перекидываются сигаретами у чёрного входа. Нина не видела улицу с утра - окна в реабилитационном центре «Тишина» маленькие, как иллюминаторы, и залеплены льдом. Но она чувствует снег лёгкими. Здесь, в здании бывшей метеостанции на отшибе, воздух всегда пахнет озоном и чем-то сладковато-гнилым - может, трупами мышей в подвале, может, самим зданием, которое дышит через щели в стенах.

Нина Соболева сидит на корточках перед девочкой. Элли. Возраст - предположительно одиннадцать. Точнее никто не знает, потому что документы сгорели вместе с домом и родителями. Или вместе с чем-то ещё - Доктор говорит, что не хочет ворошить прошлое, Доктор говорит, что важно только здесь и сейчас.

Элли смотрит на неё. Долго. Так, будто читает с губ, но Нина ещё не начала говорить. Это всегда немного пугает - эта задержка. Будто девочка живёт на полсекунды быстрее всего мира и терпеливо ждёт, пока реальность подтянется.

- Привет, - произносит Нина медленно, чётко. Без голоса - только артикуляция. Каждое движение губ отрабатываешь заново, когда работаешь с глухими детьми. Особенно с теми, кто потерял слух не при рождении, а после травмы. Особенно с Элли.

Девочка не отвечает. Никогда не отвечает жестами. Только смотрит.

Нина выдёргивает из кармана халата маленькое зеркальце - то самое, в котором она проверяет, не размазалась ли тушь после бессонной смены. Сегодня тушь никуда не делась, потому что Нина уже неделю не красится. Зеркальце она суёт в ладонь Элли.

- Покажи, как я сейчас выгляжу, - говорит она губами. Это их игра. Элли смотрит в зеркало, отражает в нём лицо Нины, а потом складывает губы в точную копию Нининой артикуляции. Без звука. Тенями.

Логопеды называют это эхолалией. Нина называет это единственным мостом, который у них есть.

Элли подносит зеркальце к лицу. Смотрит на отражение Нины. Её собственные губы дёргаются - раз, другой. Вживаются в чужой рот. И вдруг замирают.

Девочка отводит взгляд и смотрит прямо на Нину. Глаза - не детские. Слишком ясные, слишком спокойные. Как у человека, который разучился бояться, потому что бояться бесполезно.

И начинает шевелить губами.

Нина не сразу понимает. Потому что Элли шевелит неправильно. Не повторяет. Она говорит что-то своё. Без звука. Очень чётко. Словно училась этому годами.

Нина вглядывается. Читает. Слова складываются медленно, потому что Нина не привыкла к этой скорости - к тому, что губы девочки произносят предложение, которого Нина ещё не сказала.

У тебя нет голоса.

Нина моргает. Проверяет - у неё открыт рот? Нет. Она молчит.

Элли продолжает. Губы двигаются плавно, как у чревовещателя, который забыл включить куклу.

Ты умрёшь сегодня. В двадцать три десять.

Секунда. Другая.

Нина чувствует, как у неё холодеют пальцы рук. Не от страха - от того странного физического ощущения, когда время спотыкается. Когда реальность расходится швом, и ты видишь, что под ним.

Она смотрит на Элли. Девочка уже не смотрит на неё. Перевела взгляд на зеркальце в своей руке. Разглядывает там что-то - может быть, чужое лицо, может быть, будущее.

Зеркальце выскальзывает из её пальцев и падает на кафельный пол. Бьётся. Не на мелкие осколки - просто трескается пополам, и две половинки отражают друг друга, размножая темноту коридора.

Элли поднимает взгляд. Губы её размыкаются в последний раз. Беззвучно. Медленно.

Не бойся. Ты умрёшь не одна.

Нина не двигается. В коридоре за её спиной гаснет свет - это генератор чихнул, потому что снег оборвал провода. Она слышит голос Доктора откуда-то из конца здания: «Не паникуйте, это на минуту». И тишину.

Очень тихую тишину.

В которой она отчётливо понимает: девочка не ошиблась.

Она никогда не ошибается.