Эхо губ

Ленка умерла в 19:30. Нина стояла в трёх метрах и ничего не могла сделать.

Всё началось за пятнадцать минут до этого. Нина вышла из комнаты Элли - девочка осталась сидеть на кровати, обхватив колени, и смотрела в стену. Она больше ничего не сказала. Только когда Нина уже взялась за дверную ручку, Элли шевельнула губами: «Не смотри в чай».

Нина не поняла. Спросить не успела - в коридоре заорала Ленка.

- Нина! Нина, боже, иди сюда, она в зеркало смотрит, идиотка малолетняя, у неё же швы разойдутся!

Ленка стояла в сестринской, уперев руки в боки. Маленькая, круглая, с вечно мокрыми глазами - то ли аллергия, то ли она действительно плачет каждую ночную смену. Перед ней на стуле сидела Элли.

- Как? - Нина переводила взгляд с Ленки на девочку. - Я только что закрыла её в комнате.

- Ну значит, вышла. - Ленка дёрнула плечом. - У нас не тюрьма. Села тут, смотрит в зеркало на стене, как на концерт. Да пусть смотрит, но руку твою мне не рвите, я её только перевязала.

Нина опустилась перед Элли на корточки. Девочка не смотрела на неё. Смотрела в маленькое круглое зеркало в пластиковой раме - единственное украшение сестринской, которое Ленка повесила сама.

- Зачем ты пришла? - спросила Нина губами.

Элли молчала. Её отражение в зеркале - такое же, только чуть бледнее, чуть размытое по краям - шевелило губами. Нина не видела, что именно. Потому что настоящая Элли не открывала рта.

- Ленка, - сказала Нина, не оборачиваясь. - Иди в другой конец коридора. Прямо сейчас.

- Чего?

- Иди, я сказала.

Ленка фыркнула, вытерла руки о халат и вышла, громко хлопнув дверью. Её шаги застучали по коридору в сторону столовой. Через десять секунд их заглушил гул генератора.

Элли в зеркале перестала шевелить губами. Отражение посмотрело прямо на Нину. У него были такие же глаза - пустые и одновременно переполненные чем-то, что Нина не умела называть.

Настоящая Элли повернула голову и медленно произнесла:

«Она пойдёт на кухню. Поставит чайник. Засунет руку в кружку. Нет, сначала посмотрит на часы. Потом засунет».

Нина встала. Рванула дверь. Коридор - пустой. Ленкины шаги уже не слышны.

- Ленка! - крикнула она вслух. Голос отразился от стен, никого не найдя.

Она побежала. Пол скользкий - кафель когда-то был белым, а теперь серым, с тёмными разводами. Плитки хлюпают под ногами. Нина знает это здание: три коридора, образующих букву «П». Сестринская в середине левой перекладины. Кухня — в правом дальнем углу. Сорок шагов. Тридцать, если бежать.

Она бежит. Считает шаги. Двадцать. Двадцать пять. Поворот - и удар плечом о косяк.

Кухня.

Маленькая, тесная, пахнет хлоркой и старой газовой плитой. Стол, раковина, чайник электрический - старый, с треснутой подставкой. И Ленка.

Ленка стоит у раковины. В одной руке - кружка, синяя, с отбитым краем. В другой - чайная ложка. Она смотрит на настенные часы. Ждёт, пока вода закипит.

- Ленка, отойди от раковины.

- Ну чего тебе? - Ленка оборачивается. Глаза красные - да, точно плакала. - Дай человеку чаю выпить спокойно. Иди к своей...

Замолкает. Потому что чайник щёлкает - выключился. Кипяток готов.

Ленка отставляет кружку. Берёт чайник за ручку. Зачем-то суёт в него ложку - чтобы размешать? Но там же ещё нет заварки. Нина не успевает крикнуть. Ленка наклоняет чайник и суёт ложку глубже — туда, где кипяток, где пар расшибается о металл.

Крик. Не у Нины. У Ленки.

Жидкость плещет из носика, но не в кружку, не на пол. Рука Ленки дёргается, зажатая ложкой в носике чайника. Кипяток заливается в рукав халата. Ленка орёт и дёргает руку, но ложка застряла — ржавая, толстая, она заклинила носик, и теперь чайник висит на её кисти. Ленка бьёт им о раковину, разбивает пластик, и кипяток льётся уже по груди, по животу.

Секунда. Всё в секунду.

Нина хватает Ленку за плечи, отдирает от раковины, но поздно. Красные пятна вздуваются на шее. Ленка открывает рот.

Не кричит. Смотрит на Нину. Глаза - как у Элли. Спокойные. Ненормально спокойные. Потому что шок. Потому что мозг уже отключил боль.

- Я не хотела, - шепчет Ленка. Смотрит мимо Нины. На дверь. Туда, где в дверном проёме стоит Элли.

Девочка не двигается. Только голова чуть наклонена, как у птицы, которая нашла что-то интересное на дороге. Нина оглядывается на неё, потом снова на Ленку. Красные пятна на шее становятся синими.

- Вызови скорую! - кричит Нина. - Элли, беги, вызови кого-нибудь!

Но Элли не может вызвать. Она немая. Она просто стоит и смотрит на Ленку. Ленка тоже смотрит на неё. И начинает улыбаться. Сквозь сжатые зубы.

- Ты знала, - шепчет она. - Ты ж знала, маленькая тварь.

Элли поднимает перевязанную руку. Показывает один палец. Потом убирает руку за спину.

Первая - говорят её губы.

Ленка падает на пол, и голова её ударяется об угол стола, но это уже не важно, потому что она умерла за секунду до этого, от ожога дыхательных путей, от шока, от всего сразу.

Нина стоит на коленях в луже воды и крови. Смотрит на неподвижное лицо Ленки. На её открытые глаза. И чувствует, как по её собственным щекам текут слёзы - быстрые, горячие, смешные.

Она плачет о женщине, которую почти не знала. О Вите, которого не успела пожалеть. О себе.

Элли подходит ближе. Останавливается в метре. Протягивает руку - не касаясь.

«Тихо» - шевелит она губами.

Нина поднимает голову.

«Сейчас придёт Доктор. Скажет, что несчастный случай. Скажет, что надо спуститься в подвал. Не ходи».

Нина хочет спросить почему. Но Элли уже разворачивается и уходит, босая, по холодному полу, оставляя мокрые следы - не от воды, от крови с перевязанной руки.

Через полторы минуты в дверях кухни появляется Доктор. Смотрит на Ленку. На Нину. Поправляет очки.

- Я же говорил, - произносит он очень тихо. - Эксперимент уже начался. Вы в нём - главный объект наблюдения, Нина Николаевна.

Он делает шаг в сторону, освобождая проход.

- Прошу в подвал. У меня есть кое-какое оборудование. И не заставляйте меня звать санитаров.

Нина медленно поднимается. Смотрит на часы над дверью кухни. 19:38.

До 23:10 остаётся три часа тридцать две минуты.

Она идёт за Доктором.

Потому что у неё нет выбора. Потому что Элли сказала не ходить. Но Элли - просто ребёнок. А Нина - взрослая. И взрослые всегда думают, что они умнее смерти.

Даже когда смотрят ей прямо в лицо.