Глава 55
Дорога от аэропорта к моему дому занимала два часа пешком. Я шла уже полтора. С неба падала мерзкая, холодная смесь снега с дождём, пробирающая до самых костей. Декабрь в Питере не жалел никого, и меня он тоже жалеть не собирался. Снежинки таяли на лице, перемешивались с каплями, затекали за ворот. Ветер продувал насквозь, заставляя тело неустанно трястись, но я не чувствовала ни холода, ни того, как зубы начали выбивать дрожь. Погода словно подгадала момент, чтобы поддержать моё внутренние состояние. Ноги стёрлись в кровь. Похуй. Я просто передвигала ногами, точно механическая кукла. Шаг. Ещё шаг. Ещё.
Прохожие оборачивались на меня. Ещё бы - девушка в декабре шагает по лужам в лёгких тряпках, без шапки, без перчаток, с совершенно пустым лицом. Кто-то крикнул вслед, кажется, предложил вызвать такси. Я не ответила. Даже не обернулась. Мне было всё равно, что они думают. Мне было всё равно, замёрзну я насмерть или нет. Внутри и так всё вымерзло.
Разве теперь у меня был смысл жизни?
В самолёте стюардесса заметила, что меня колотит крупная дрожь, и молча принесла куртку. Не спрашивала, что со мной и почему я без вещей. Просто протянула и ушла. Я натянула её прямо поверх футболки и забилась в кресло. От ткани пахло чужим порошком и едва уловимым табаком. Я вдыхала этот запах и думала о том, что от Винсента пахло иначе: тяжело, дорого, кожей и сандалом. От этой мысли внутри всё сжималось так, что я чуть не задохнулась.
Не сейчас. Не смей. Не смей думать о нём. Он тебя выбросил. Он тебя растоптал. Не смей.
Дверь открылась. Я вошла в квартиру и замерла на пороге. Всё осталось ровно так же, как в мой последний день здесь. Та же кружка на столе - чай в ней высох ещё сто лет назад, оставив на дне коричневые разводы. Та же смятая кровать, которую я не застелила перед уходом. Те же вещи, брошенные на стуле. Я тогда спешила. Думала, что скоро вернусь. Не вернулась. Густая, серая пыль, въевшаяся в каждую щель лежала везде. Она покрывала подоконник, книги, экран старого ноутбука. Квартира выглядела дохлой. Как и я. Я стояла посреди комнаты и просто смотрела на всё это. В голове было пусто. В груди тоже. Только глухая, ноющая тяжесть, которая никуда не девалась. И которая, похоже, теперь со мной навсегда.
Я скинула чужую куртку на пол, подвернула рукава и взялась за уборку. Не потому что хотела. Просто надо было занять руки и голову. Что угодно, лишь бы не думать. Не вспоминать. Я мыла полы с такой силой, что тряпка расползлась по швам через полчаса. Пришлось искать новую. Скребла плиту, хотя та и без того блестела. Перемыла всю посуду, включая ту, которая и так была чистой. Двигалась без остановки, без передышки.
Если я остановлюсь, мысли поползут обратно. А я не хотела, чтобы они ползли.
Я мыла окна, хотя на улице было темно и всё равно ничего не видно. Оттирала подоконник от серого налёта. Выбивала половики на лестничной клетке, не обращая внимания на соседку, которая высунулась из своей двери и что-то пробормотала. Я не слушала. Я просто продолжала драить, скрести, вытирать. Вода в ведре стала чёрной почти сразу. Я меняла её раз за разом, и каждый раз она снова становилась грязной. Как будто эту квартиру невозможно было отмыть. Будто грязь въелась навсегда.
Но мысли всё равно лезли. Пробивались, как сорняки сквозь бетон. Его профиль, когда он торчал у окна и даже не обернулся. Его пальцы, которые выскользнули из моих. Его ровный, спокойный голос. Я жмурилась, мотала головой, но картинки не стирались. Они засели в памяти, словно осколки. Я тёрла пол ещё яростнее, пытаясь физической усталостью заглушить то, что творилось внутри. Не помогало.
Кай. Его ледяной тон. «Может, тебе просто показалось?» Я помнила каждое слово. Каждую интонацию. Брюнет смотрел на меня так, будто я была надоедливой мухой. Тот Кай, который приносил мне чай на ступеньки. Который говорил, что я часть семьи. Который всегда замечал, когда мне плохо, даже если я сама этого не показывала. И он тоже вышвырнул меня. Одной фразой. Одним взглядом.
Джованни. Он хотел что-то сказать. Я видела это по его лицу. Он почти решился. Почти... но Кай схватил его за руку, и он заткнулся. Просто
замолчал и опустил голову. А я стояла и ждала, точно последняя дура. Ждала, что хоть кто-то из них произнесёт хоть слово. Но они оба молчали. И их молчание оказалось страшнее любых слов.
Я тёрла и тёрла. Руки покраснели от холодной воды. Спина ныла. Пот заливал глаза, смешиваясь с остатками слёз, которые я отказывалась признавать. Я не плакала. Я просто убиралась. Просто наводила порядок в квартире, в которой никогда не было порядка. Ни в квартире, ни в моей жизни.
В какой-то момент я запнулась о ведро. Грязная вода хлынула на только что вымытый линолеум и растеклась огромной лужей. Я уставилась на этот потоп. Вода была серая, мутная, с какими-то разводами. Она растекалась по полу, заливая всё вокруг. Я смотрела на неё и чувствовала, как внутри что-то ломается. Что-то, что держалось на последнем волоске все эти часы. Я упала на колени прямо в эту лужу и громко, истошно заорала, срывая глотку. Слёзы брызнули так яростно, что я захлебнулась воздухом. Меня трясло, зубы колотились друг о друга. Боль, которую я глушила все эти часы, все эти дни, обрушилась разом, словно лавина. Я выла в голос, не узнавая собственного воя.
Почему? Почему он так поступил? Почему выплюнул эти фразы? Почему смотрел с таким льдом, будто я была никем? Почему Кай и Джованни тоже промолчали? Они же звали меня сестрой. Они же клялись, что я часть семьи.
Почему? Почему? Почему?
Я не могла остановить истерику. Взяла с полки первую попавшуюся под руку книгу и запустила в стену. Потом вторую. Потом ту кружку с коричневым осадком. Она осыпалась осколками с жалобным звоном. Я крушила всё, до чего дотягивались руки. Сбрасывала вещи с полок, опрокидывала стулья, сдёргивала шторы вместе с карнизом. Всё, что можно было разбить, я разбивала. Всё, что можно было швырнуть, я швыряла. Комната превратилась в руины, а я была единственным бедствием. Грохот стоял такой, что соседи, наверное, думали, будто тут кого-то убивают. Может, так и было. Я убивала себя. Ту часть себя, которая всё ещё помнила. Ту часть, которая всё ещё любила.
Когда силы иссякли, я повалилась на мокрый пол, поджала колени к груди, обхватила их руками и уткнулась лицом в собственные слипшиеся волосы. Тело колотилось, горло саднило от крика, костяшки на правой кисти горели, кажется, я где-то содрала кожу о стену. Но мне было всё равно. Я просто валялась на грязном линолеуме, среди обломков и луж, и ощущала, как тьма заглатывает меня целиком. Мыслей больше не было. Только пустота. Только холод. Только бесконечная, всепоглощающая усталость.
Разбудил меня громкий, настойчивый стук в дверь. Кто-то колотил уже не первую минуту. Я с усилием разлепила веки. За окном стояла глухая ночь.
Сколько я провалялась? Час? Три? Целую вечность?
Мышцы затекли, шея онемела, череп раскалывался. Во рту пересохло так, будто я жевала песок. Я кое-как встала, цепляясь за опрокинутый стул, и, шатаясь, направилась в прихожую. Под босыми ступнями хрустели осколки, но я даже не морщилась.
Открыла дверь. На пороге стояла женщина. Лет тридцати, может, чуть за тридцать. Высокая, худая, с резкими чертами - острые скулы, тонкий нос, глубокие тени под глазами. Тёмные волосы, влажные от дождя, прилипли к вискам. Одежда простая: тёмное драповое пальто, плотные колготки, недорогие сапоги на низком каблуке. Ни косметики, ни украшений, только тонкое серебряное колечко на безымянном пальце. Взгляд у неё был спокойным и уставшим, но без злобы. Так разглядывают человека, о котором много слышали и теперь хотят составить собственное мнение. Она оглядела меня - зарёванную, взлохмаченную, босую, с разбитыми костяшками и синяками под глазами.
— Здравствуй, Вайолет. — проговорила она. Голос у неё был низким, с хрипотой, будто она много курила или редко разговаривала. — Меня зовут Марта. Жена Виктора.
Похоже мой новый смысл только что постучал в дверь моей квартиры.