Глава 36
Винсент
Я видел, как Вайолет страдала с того самого момента, как открыла глаза и жадно хватала воздух, думая, что всё ещё в подвале. Я видел, как она просыпалась по ночам с криком, в холодном поту, с глазами, полными ужаса. Её пальцы судорожно вцеплялись в простыню, а потом в мою руку, я держал её, пока реальность не возвращалась и она не вспоминала, что подвал остался позади. Я гладил блондинку по волосам и ждал, когда дыхание выровняется. Каждую чёртову ночь, и каждую ночь моё сердце сжималось от боли, которую я не мог заглушить ни работой, ни виски, ни местью.
Я винил себя постоянно, неустанно, без права на оправдание. Я должен был уследить. Должен был найти её быстрее. Должен был понять, что Виктор не остановится, что он будет играть грязно, что он использует каждого, кого сможет купить. Я должен был предусмотреть это и не предусмотрел. Вайолет доверилась мне, поверила, что в моём доме она в безопасности, а я позволил крысе пробраться внутрь и отравить её ужин. Я позволил ей выйти в сад одной. Я позволил Виктору украсть её у меня. Четыре дня в подвале, девять дней в коме, восемь дней в больнице, наполненных болью и унижением. И каждый раз, когда она морщилась, пытаясь пошевелиться, каждый раз, когда она просила медсестёр увеличить дозу и получала отказ, каждый раз, когда девушка говорила, что чувствует себя беспомощной, я слышал в этих словах свой приговор.
Я опоздал. Я не уберёг.
Вайолет была похожа на нашу маму. Я понял это не сразу, но чем дольше я находился рядом с ней, тем яснее видел сходство. Не внешнее, у Агнесс были тёмно-каштановые волосы и серые глаза, а у Вайолет светлые локоны и зелень во взгляде, но то, что было внутри, та самая светлая, хрупкая душа, которая слишком много страдала за всю свою жизнь, это было то же самое. Мама тоже прошла через ад. Отец не был жесток с ней физически, но его холод, его требовательность, его вечное «будьте сильными» ломали её медленно, год за годом. Она улыбалась нам, гладила по головам, пела колыбельные, а сама угасала изнутри, как свеча, которую забыли погасить. Вайолет была такой же, снаружи дерзкой и острой, внутри нежной и израненной.
И я не мог потерять её. Не мог допустить, чтобы ещё одна светлая душа погасла по моей вине.
Я не мог описать свои чувства к ней. Пока не мог. Слова застревали где-то между сердцем и горлом, отказываясь складываться во что-то осмысленное. Я знал только одно: когда она открыла глаза и прошептала моё имя, мир, который рушился последние две недели, на секунду замер. Когда Вайолет улыбнулась, впервые после комы, я почувствовал то, чего не чувствовал никогда раньше. Облегчение. Огромное, всепоглощающее облегчение, смешанное с чем-то более глубоким, чему я пока боялся дать имя. Я не мог сказать, что люблю её. Не сейчас. Может быть, позже. Но я точно знал, что буду оберегать её. Всегда. Чего бы это ни стоило.
Утром нового дня, пока у Вайолет была физиотерапия, я снова уехал в особняк и спустился в подвал, ведь знал, что должен был. Потому что пока Вайолет в больнице, заново учится ходить, он сидит здесь, в темноте, и этого недостаточно.
Ему должно быть хуже. Гораздо хуже.
Виктор всё так же сидел у стены, прикованный цепью. Он выглядел так, будто сама жизнь медленно покидала его тело, кожа серая, губы потрескавшиеся, рёбра выпирают сквозь грязную одежду. Ожоги с прошлого раза покрылись коркой, но не зажили, и я знал, что каждое движение причиняет ему боль. Ублюдок услышал мои шаги и поднял голову, а его глаза блеснули в тусклом свете лампы.
— Снова ты. — произнёс он. Голос был хриплым, но в нём ещё теплилась та самая насмешка. — Я уже начал скучать.
Я ничего не ответил. Подошёл к столу, где лежали инструменты. Мои люди постарались, арсенал пополнился новыми, о которых я распорядился заранее. Плоскогубцы с тонкими губками, шило, банка с солю и небольшой молоток. Я взял в руки шило, повертел его, проверяя остроту, и повернулся к Виктору.
— Ты знаешь, что она сегодня прошла пять метров? — спросил я, спокойным, почти будничным голосом. — Вчера было три. Завтра будет больше.
— Рад за неё. — ответил он. — Передай мои поздравления.
— Передам после того, как закончу здесь.
Я кивнул охране. Виктора отстегнули от стены и привязали к стулу. Он не сопротивлялся. Сил на это у него уже не было, да и смысла тот не видел. Виктор знал, что это неизбежно. Я подошёл ближе и взял его левую руку. Его пальцы были грязными, с обломанными ногтями и следами запёкшейся крови. Я провёл шилом по подушечке его указательного пальца, едва касаясь.
— Ты загонял иглы под её ногти. — произнёс я. — Она до сих пор не может нормально держать ложку. Её пальцы распухли и болят. Врачи говорят, что ногти могут вырасти деформированными.
— Хочешь сделать то же самое? — усмехнулся он. — Давай. Удиви меня.
— Нет. Иглы, это твой стиль. У меня другой.
Я отложил шило и взял плоскогубцы с тонкими губками. Виктор проследил за моим движением, и я увидел, как дёрнулся его кадык. Он сглотнул. Я зажал губками край его ногтя на указательном пальце, зафиксировал и медленно, очень медленно начал тянуть. Ноготь пошёл вверх, отрываясь от плоти с влажным, чавкающим звуком. Кровь выступила мгновенно. Виктор громко закричал, запрокидывая голову назад. Его тело дёрнулось в верёвках, но я держал крепко.
— Это за указательный палец её левой руки. — произнёс я, отбрасывая окровавленный ноготь на бетонный пол.
— Ах ты... — прохрипел он, но договорить не успел.
Я перешёл к среднему пальцу. Плоскогубцы сомкнулись на ногте. Мужчина закричал раньше, чем я начал тянуть. Я не торопился. Каждый палец, это минуты боли, и я хотел, чтобы он прочувствовал каждую секунду, как она в том подвале. Когда я закончил с его левой рукой, все пять ногтей валялись на бетоне, а его пальцы кровоточили и дрожали. Виктор тяжело дышал, его лицо было мокрым от пота, но он всё ещё смотрел на меня. В его глазах плескалась боль, но и ненависть тоже. Он не просил пощады, но этого я и не ждал.
— Это всё? — выдавил он. — Слабовато. Вайолет кричала громче.
Я взял банку с солью и открыл её.
— Нет. Не всё.
Я сыпанул соль на его кровоточащие пальцы. Он заорал так, что эхо разнеслось по подвалу, отражаясь от бетонных стен и возвращаясь к нам искажённым, чужим воплем. Его тело выгнулось дугой на стуле, мышцы свело судорогой. Он задёргался в верёвках, пытаясь вырваться. Я дал ему прочувствовать. Дал боли разлиться по каждому нервному окончанию, а затем взял молоток.
— Ты сломал ей рёбра. — сказал я. — Вайолет не может дышать без боли и смеяться. Каждый вдох для неё пытка.
Я приставил молоток к его левому предплечью, и резко ударил. Кость хрустнула с глухим, отвратительным звуком. Он закричал снова, и на этот раз в его крике не было ни вызова, ни насмешки, лишь чистая, незамутнённая боль.
— Это за каждый её всхлип. — произнёс я, переходя ко второму предплечью. — За каждую ночь, когда Вайолет просыпалась в слезах. За каждый шрам на её теле.
Второй удар и ещё один хруст. Его крик сорвался в хрип, голос сел окончательно. Он висел на верёвках, дрожа всем телом, и из его горла вырывались только сдавленные, животные звуки. Я отложил молоток и вытер руки о его же одежду.
— Привяжите его обратно. — приказал я охране.
Виктора оттащили к стене. Цепь защёлкнулась на запястье, и он рухнул на бетон, привалившись спиной к холодной поверхности. Его руки были искалечены, пальцы кровоточили, предплечья вздулись в местах переломов. Мужчина дышал тяжело и хрипло, но всё ещё был в сознании. Я подошёл к нему в последний раз и остановился, глядя сверху вниз на то, во что он превратился.
В больницу я вернулся поздно. Ночной город за окнами машины мелькал огнями, но я почти не замечал его. Мысли были заняты ею. Всегда только Вайолет. Когда я вошёл в палату, свет был приглушён до минимума. Вайолет спала, свернувшись на боку, насколько позволяли её рёбра. Впервые за долгое время лицо девушки было по-настоящему спокойным, без тени кошмара. Я снял пиджак, повесил на спинку стула и сел рядом с кроватью. Осторожно, чтобы не разбудить, взял её за руку.
Я смотрел на мирно сопящую Вайолет и думал о будущем. О том, как она вернётся в особняк. Как снова возьмёт в руки нож, который я ей подарил, и будет тренироваться в саду с Каем. Как однажды утром спустится на кухню, ещё сонная, и нальёт себе кофе, и Джованни отпустит какую-нибудь дурацкую шутку, а она закатит глаза и пошлёт его. Как мы снова поедем к морю, и Вайолет будет стоять босиком в волнах, а её глаза будут сиять ярче солнца. Я думал о том, что хочу видеть её такой каждый день. Хочу просыпаться рядом с ней и засыпать, зная, что девушка в безопасности. Хочу когда-нибудь, возможно, назвать её женой, не просто словом, брошенным медсестре, а по-настоящему. Я ещё не знал, когда это случится. Не знал, как сказать ей обо всём этом, но знал, что время у нас есть. Вайолет справится. Она восстановится и вернётся, а я буду ждать столько, сколько потребуется.
Вайолет чуть пошевелилась во сне и сжала мои пальцы. Я поднёс её руку к губам и прижался к тёплой коже.
— Я буду рядом, il mio piccolo angelo. (мой маленький ангел) Всегда.