Глава 35
Вайолет
Первая неделя после выхода из комы прошла так, будто кто-то выкрутил настройки боли на максимум, а ручку громкости оставил в том же положении. Боль стала моим постоянным спутником. Она не уходила ни на минуту, только меняла оттенки. Днём, когда приходили медсёстры и заставляли меня шевелиться, она становилась резкой и требовательной, ночью, когда мир затихал, она превращалась в глухую, изматывающую пульсацию. Я почти постоянно спала, вернее, проваливалась в тяжёлое, мутное забытьё, из которого меня то и дело выдёргивали кошмары. Ржавые стены подвала, мигающая лампа, улыбка Виктора. Всё это возвращалось ко мне каждую ночь, как только я закрывала глаза. Я просыпалась в холодном поту, с колотящимся сердцем и сдавленным всхлипом, который застревал в горле, и каждую ночь, без исключений, Винс просыпался вместе со мной. Он не задавал вопросов, и не говорил пустых утешений, просто садился ближе, медленно гладил меня по волосам, проводя ладонью от макушки к затылку и ждал, пока моё дыхание выровняется, а пальцы, вцепившиеся в простыню, разожмутся. Иногда он произносил всего пару слов, по типу «я здесь» или «ты в безопасности», но чаще просто молчал, и его молчание действовало на меня лучше любых утешений. Под его рукой, под его присутствием я засыпала снова, зная, что даже во сне не останусь одна. Но помимо пыток мне снился тот самый дом полный света, любящие родители, Винсент с тёплыми серыми глазами, наша дочь на руках у Армандо, смех Джованни и чай от Кая. Я была счастлива в этом сне, а потом просыпалась в больничной палате, с трубками в венах, болью в рёбрах и реальность обрушивалась на меня с такой силой, что я не могла дышать..
С Еленой я всё же решила продолжать разговаривать, и не потому что мне хотелось излить кому-то душу или поплакаться в жилетку. Я согласилась на эти сеансы по одной-единственной причине: я хотела перестать просыпаться в холодном поту и слезах. Хотела, чтобы его лицо перестало стоять перед глазами каждый раз, когда выключали свет. Хотела спать, как нормальный человек, а не вздрагивать от каждого шороха. Если для этого нужно было разговаривать с незнакомой женщиной, хорошо. Я буду разговаривать. Сжав зубы, скрепя сердце, но буду. Елена приходила каждый второй день, и каждый раз я рассказывала ей чуть больше. Не о подвале, а о другом. О детстве, о родителях, о том, как я впервые закурила на лестнице в пятнадцать лет. Женщина слушала, кивала и никогда не осуждала, а мне становилось чуть легче. Совсем чуть-чуть, но всё же.
Медсёстры заходили в палату с пугающей частотой. Каждые два часа проверка показателей, уколы, капельницы, смена повязок, и каждые два часа я молила их увеличить дозу обезболивающего. В буквальном смысле молила. Я, Вайолет, которая никогда никого ни о чём не просила, готова была унижаться перед этими женщинами в белых халатах, лишь бы они дали мне хоть немного передышки. Но ответ всегда был одним и тем же: категорическое нет. Доза и так максимальная, организм должен справляться сам, нужно потерпеть.
Терпеть, блядь. Как будто я не терпела достаточно. Как будто моё тело не прошло через ад и обратно. Я ненавидела это слово, но терпела. Каждый ебучий день.
Моё тело было чужим. Я смотрела на свои руки, на пальцы с деформированными ногтями, на запястья, перетянутые бинтами, на плечи, исполосованные красными, воспалёнными линиями порезов, и не узнавала себя. Это была не та Вайолет, которая стояла босиком в море и смеялась. Это была не та Вайолет, которая училась стрелять и попадала в центр мишени. Это была какая-то другая, сломленная версия меня, и я ненавидела её всей душой, но одновременно где-то глубоко внутри я понимала, что эта версия тоже моя и с ней придётся научиться жить.
На восьмой день моего осознанного пребывания в больнице утром в палату зашёл мой лечащий врач. Он держал в руках планшет и выглядел так, будто собирался сообщить что-то важное.
— Доброе утро, Вайолет. Как самочувствие?
— Как будто меня переехал грузовик, потом сдал назад и переехал ещё раз. — честно ответила я.
Он слабо улыбнулся и присел на стул рядом с кроватью.
— Это нормально, учитывая то, что вы перенесли, но сегодня хорошие новости. Ваши показатели стабильны, внутренние органы восстанавливаются по графику, а гематомы начали желтеть. Это признак того, что они скоро сойдут. Швы ещё будут тянуть какое-то время, это неизбежно, но заживление идёт хорошо.
— Тогда почему мне всё ещё так больно?
— Потому что ваше тело пережило колоссальный стресс. Переломы, ожоги, порезы, растяжения, всё это требует времени, но теперь мы можем начать физиотерапию. Это значит, что с сегодняшнего дня вы будете делать дыхательную гимнастику, лёгкие упражнения для суставов и короткие прогулки по коридору с поддержкой медсестёр.
Я приподняла бровь.
— Прогулки? Я ещё ни разу не вставала с кровати.
— Знаю, — спокойно ответил он. — и это нормально. Ваши мышцы ослаблены, вестибулярный аппарат нарушен после долгой неподвижности. Никто не ждёт, что вы побежите марафон. Речь идёт о нескольких минутах активности в день. Постепенно время будет увеличиваться.
Я прикрыла глаза. Несколько минут. Жалкие несколько минут, и я буду полностью вымотана, как ребёнок, который только учится ходить. Как беспомощная старуха, которая не может добраться до уборной без посторонней помощи. Это было унизительно. До скрежета зубов унизительно. Я чувствовала себя тряпкой, слабой, никчёмной, бесполезной.
— Я понимаю, что вам тяжело. — продолжил врач. — Физически и морально. Но это необходимый этап. Без него мышцы атрофируются ещё сильнее, а суставы потеряют подвижность. Если хотите вернуться к нормальной жизни, придётся пройти через это.
— Я хочу. — тихо сказала я.
— Тогда начнём сегодня.
Он ушёл, оставив меня наедине с моими мыслями. Я смотрела в потолок и чувствовала, как внутри закипает злость. На саму себя. На своё беспомощное, искалеченное тело, которое отказывалось подчиняться.
Через час пришла медсестра, молодая девушка с веснушками, которую звали Анна. Она улыбнулась мне и сказала, что сегодня мы начнём с дыхательной гимнастики. Я кивнула, хотя внутри всё сжималось от отвращения к собственной беспомощности. Дыхательная гимнастика оказалась проще, чем я думала, и одновременно унизительнее. Анна показывала мне упражнения: глубокий вдох, задержка, медленный выдох. Мои рёбра горели при каждом вдохе, будто кто-то сжимал их тисками, и я могла сделать лишь несколько повторений, прежде чем начинала задыхаться. Пот стекал по вискам, руки дрожали от напряжения. После гимнастики началась лёгкая разработка суставов. Медсестра брала мою левую руку и осторожно сгибала, и разгибала пальцы, запястья, локти, плечи. Каждое движение отзывалось ноющей болью. Я шипела сквозь зубы, но терпела.
— Отлично. — сказала наконец Анна. — Теперь попробуем встать.
Встать. Одно простое слово, которое звучало как приговор. Я оперлась на её руку, тонкую, но удивительно крепкую, и медленно спустила ноги с кровати. Мир качнулся, а в глазах потемнело на секунду, и мне пришлось зажмуриться, чтобы не упасть. Мои мышцы, атрофированные за две недели неподвижности, дрожали и отказывались слушаться. Я стояла, покачиваясь, как новорождённый жеребёнок, и чувствовала, как по лицу течёт пот.
— Хорошо, а теперь шаг.
Я сделала шаг. Один, потом второй и третий. Мы дошли до двери палаты, а я уже была вымотана так, будто пробежала километр. Сердце колотилось где-то в горле, дыхание сбилось, перед глазами плыли чёрные точки. Анна усадила меня обратно на кровать, и я рухнула на подушки, чувствуя себя абсолютно разбитой.
— Вы молодец, — сказала она. — Завтра попробуем ещё раз.
Молодец. Я не чувствовала себя молодцом. Я чувствовала себя развалиной. Я, которая училась стрелять, драться, метать ножи, плавать, теперь не могла встать с кровати без того, чтобы мир не поплыл перед глазами. Я, которая выжила в подвале, которая врала Виктору в лицо, пока он истязал меня, теперь не могла дойти до туалета, не опираясь на руку медсестры.
Это просто пиздец. Иначе не скажешь.
Вечером пришли Кай и Джованни. Они заявились вместе, оба с кофе в руках, и Джованни сразу плюхнулся на стул у кровати.
— Ну что, сестра, как успехи? Анна сказала, ты сегодня гуляла.
— Три метра. — буркнула я. — Целых три метра.
— Три метра сегодня, пять завтра, — пожал плечами он. — А через месяц будешь бегать быстрее меня.
— Ты бегаешь только за едой. — заметил Кай, усаживаясь на второй стул. — Так что это не комплимент.
— Зато честно. — хмыкнул Джованни. — Но если серьёзно, Вайолет, ты зря на себя злишься. Ты после комы. После четырёх дней ада. То, что ты вообще встала, это уже пиздец как круто.
Я перевела взгляд с него на Кая. Тот молча кивнул, подтверждая слова брата.
— Я чувствую себя беспомощной. — призналась я. — Не могу даже в туалет сходить без помощи, это унизительно.
— Это временно. — сказал Кай. — Ты уже прошла через худшее, остальное вопрос времени.
— Твой организм сейчас как после серьёзной аварии. — добавил Джованни. — Ему нужно время на перезагрузку. Ты не тряпка, Вайолет. Ты боец, который временно в ремонте.
Я слабо усмехнулась.
— В ремонте... звучит как про машину.
— Ну, ты и есть машина, только очень красивая и с характером. — широко улыбнувшись произнёс русоволосый.
— Завали, Джо. — фыркнула я.
— Не дождёшься, tesoro.
Брюнет покачал головой, но уголки его губ дёрнулись вверх.
— Он прав, хоть и формулирует как обычно криво. Ты сильная. Ты прошла через то, что сломало бы большинство людей, а теперь просто дай себе время.
Я смотрела на них и чувствовала, как внутри что-то медленно отпускает. Они не жалели меня. Они просто верили в меня, и эта вера значила больше, чем любые обезболивающие.
Когда они ушли, в палате снова стало тихо. Я смотрела в потолок и думала о том, что они сказали. Я не верила в это до конца, но их слова засели где-то внутри, как семечко, которое ещё может прорасти.
Через час пришёл Винсент. Он сел на стул рядом с кроватью и взял меня за руку, а я почувствовала, как напряжение последних часов понемногу отступает.
— Как прошло? — спросил мужчина.
— Я прошла три метра и чуть не отключилась.
— Три метра сегодня, пять завтра, десять через неделю.
— Мне уже Джованни это сказал. Вы что, сговорились?
— Нет. — он чуть сжал мои пальцы. — Просто мы оба знаем, что ты сильнее, чем думаешь.
Я повернула голову и посмотрела на него. В его серых глазах не было жалости, только спокойная, непоколебимая уверенность. Та самая, которую я помнила по тренировкам в зале и урокам итальянского. Он никогда не сомневался во мне, даже когда я сама в себе сомневалась.
— Я хочу быстрее. — прошептала я. — Я ненавижу чувствовать себя слабой.
— Ты не слабая, ты восстанавливаешься. Это разные вещи.
— Мне кажется, что я никогда не вернусь к прежней.
— И не нужно. Прежняя Вайолет не умела плавать, не умела стрелять, не знала итальянского. Ты стала другой не в подвале, Вайолет. Ты стала другой задолго до этого. А похищение... оно просто показало, насколько ты сильна.
Я смотрела на него и чувствовала, как к глазам подступают слёзы благодарности. От того, что он видел во мне то, чего я сама пока не видела. Он был рядом. Они все были рядом, и ради них я готова была пройти через всё это снова. Ради них я встану завтра и пройду пять метров, а послезавтра десять. И однажды, блядь, я выйду из этой больницы на своих ногах. Без поддержки и посторонней помощи. Сама.
— Ты правда в это веришь? — спросила я.
— Я знаю это. — спокойно ответил мужчина, убирая прядь моих волос за ухо.
Я смотрела на него, а затем улыбнулась. — Кстати насчёт итальянского.. давно уроков не было. Я по ним соскучилась.
— Правда? Точно ли по итальянскому ты соскучилась? — прищурившись спросил Винсент.
— Ну... может ещё по твоему ворчанию и взгляду, когда у меня получалось.
Винсент по-особенному нежно расплылся в улыбке. — Тогда начнём..