#любовьненависть | Адель Шайбакова

Я подошла к раковинам, пустила холодную воду, погрузив в нее руки, и стала рассматривать себя в зеркале напротив, будто видела впервые. И неожиданно сама себе понравилась. Мне шел мятно-бирюзовый цвет платья, и его фасон тоже шел, делая какой-то воздушной и даже хрупкой. Светлые, красивого русого цвета волосы были распрямлены и красиво собраны в высокую прическу. Блестящие серьги и кольцо завершали изящный образ.

Я никогда не видела себя такой – с отлично подобранным макияжем, безупречным маникюром и в таком нежном платье. И чувствовала себя двояко: одновременно во мне появились уверенность в себе и понимание, что это ненастоящая я.

Может быть, я просто должна дать себе время привыкнуть к самой себе? А другим? И могут ли видеть меня другие такой? Какой они меня вообще видят? Какой видит Адель?

Этот вопрос казался мне ужасно важным, и я, слегка намочив пылающие щеки и губы, на которых все еще оставалась водостойкая персиковая помада, размахивая туфлями, пошла обратно. В какой-то момент я резко остановилась и, как робот, развернулась на девяносто градусов – заприметила лестницу в стороне, по которой медленно, держась за перила, поднималась Деля, небрежно закинув пиджак за плечо. Меня она не заметила и вскоре скрылась из виду, на ходу ослабляя бабочку.

Я насторожилась и, забыв о своих мыслях, направилась следом за ней. Зачем – и сама не знаю. Неспешно поднялась по лестнице, не забыв приподнять край длинного платья, чтобы не запутаться в нем, и вышла на широкий балкон, с которого открывался отличный вид на реку, мерцающую огнями. Дождь прошел, хотя воздух все еще оставался влажным, а небо сделалось задумчиво-синим, и кое-где – там, где таяли куски холодных облаков, – виднелись тусклые звезды.

Адель неподвижно стояла у самых перил, широких, как подоконник, и, облокотившись на них, смотрела вдаль. Пиджак висел рядом. Я почему-то подумала, что у Шайбаковой очень красивый профиль. Как же все-таки она выросла. Подойти к ней и неожиданно обнять? И сказать: «Я прощаю тебя, дурочка. В честь выпускного». Или прижаться щекой к её спине, вдыхая аромат её одеколона? Или... уйти? Нет, уйти я не могла. И выбрала другой способ завязать беседу – спасибо тебе, пьяная голова.

— Бу! – беззвучно подкралась я к Деле и стукнула у нее над ухом каблуками туфель.

Она вздрогнула и резко обернулась, замахнувшись рукой, но вовремя ее опустила.

— Пипетка? Не делай так. Я могла ударить от неожиданности.

— Теперь, значит, слабых девушек бьем?

— Нет, могла бы ударить чисто на автомате из-за испуга, – призналась она, разглядывая меня, и вдруг улыбнулась – так солнечно, что у меня потеплело на сердце. – Что ты здесь делаешь?

— Захотела подышать воздухом, нехорошо стало. – Я вернула ей улыбку, сдерживая себя, чтобы снова, словно невзначай, не коснуться её плеча. Широкого, крепкого... Интересно, а какая она без рубашки?

Боже, о чем я думаю?..

— Напилась? – Она приподняла темную бровь.

— Это ты напилась, – с достоинством отвечала я. – А я опрокинула пару рюмок.

— Водки? – Иронично приподнялась и вторая бровь.

— Спирта, – буркнула я и поинтересовалась: – А ты что здесь делаешь?

— У меня перерыв, – коротко ответила она.

— Перерыв-перерывчик? – Теперь настал мой черед играть бровями, между прочим, аккуратно выщипанным – приводя их в форму, я невольно плакала, проклиная всех тех, у кого брови нормальные. – Как говорится, между первой и второй перерывчик небольшой? Я имею в виду, первой и второй бутылкой бухла, – уточнила я занудно, ибо не питала пустых иллюзий, что Шайбакова пьет только воду и газировку.

— У тебя лексикон, как у алкоголика со стажем, – поморщилась она.

Я философски пожала плечами.

— Какой есть. Серьезно, сколько ты выпила? И чего?

— А ты? – вопросом на вопрос ответила Адель.

— Три бокала нектара, – хихикнула я, зябко поджимая ноги – пол на балконе был холодным. Адель это заметила, вдруг подхватила меня и посадила на край перил. Сердце зазвенело, как хрустальный бокал, по которому ударили ножом. Звонко, тонко, настороженно.

Господи, какая она красивая, какая родная. И голова кружится – то ли от алкоголя, то ли от нашей близости, то ли от высоты, которая никогда не внушала мне доверия.

— Не то чтобы я трусиха, но я боюсь высоты. Кажется, я сейчас упаду, – задумчиво поведала я.

— Не бойся, я буду тебя держать, – утешила Деля и положила мне руку на спину, чуть выше талии, будто и правда собралась меня ловить.

И снова мурашки. И сердцебиение. Что ты со мной делаешь?..

— Точно? Я не хочу умирать молодой.

— Тут лететь-то два этажа, – отмахнулась она. Мол, зря переживаешь.

— Ну да, в твоем послужном списке такого нет, – согласно закивала я.

— Какого – такого, Ян? – не поняла Шайбакова.

— Ты никогда не сбрасывала меня ниоткуда, – задумчиво ответила я, перебирая в голове многочисленные детские происшествия, когда Аделька была прежней собой и доставала меня с особым удовольствием и упорством.

— Сбрасывала, – тотчас возразила она. – С забора.

И осеклась, словно не хотела говорить об этом.

— Я не помню, – тепло улыбнулась я.

Но вовремя одернула саму себя. А потом мысленно отругала – опять я пытаюсь уйти в эти детские воспоминания, забывая, что они – вода. Просачиваются между пальцами и уходят, и человек, с которым они связаны, тоже уходит. Течение жизни относит его в другую сторону. Нет ни одной веревки, которая бы тянулась бесконечно долго, нет ни одного воспоминания, которое будет удерживать вместе так далеко разошедшихся людей, если один стоит на месте, а второй скрывается за горизонтом.

Какое-то время мы молчали. И молчание, к моему удивлению, она нарушила первой:
— Что у тебя с этим уро... парнем... Как его, Павлик? – Адель потерла пальцем лоб. – В общем, с тем, который тебя мячом ударил.

А что у меня с ним? Иногда он звал меня гулять – хоть убей, не пойму зачем, и сегодня мы танцевали. Мы танцевали, потому что он пригласил меня первым. Но я ответила иначе, крайне расплывчато:
— Да так... А почему ты спрашиваешь?

— Может быть, теперь я ревную, – оскалилась Адель.

— Как-то странно ты ревнуешь. Если бы я была твоей девушкой, я бы твою ревность вообще не замечала.

— Ты вообще ничего не замечаешь. – Разноцветные глаза внимательно смотрели на меня. – Надеюсь, ты больше не встречаешься с мажориком?

— С Виктором? Нет, – рассмеялась я. – Я с ним и не встречалась.

— В смысле?

— В коромысле.

— Но ты же сама сказала, что он твой парень!

— У нас просто было... свидание, – покривила я душой. – А ты решила, что мы встречаемся.

— Даже так? А те двое других? Высокий смазливый тип, который плакал, и чувак-борец?

— Кайрат? – хихикнула я, вспомнив Танькиного поклонника.

— Тебе виднее, как его зовут. Он двух моих знакомых слегка повредил. – Адель не отводила от меня пристального взгляда, и в этом взгляде мне хотелось раствориться.

— Они идиоты, – буркнула я. – И вообще, почему ты спрашиваешь о них?

— Мой знакомый работает баристой в кофейне неподалеку от школы. Он рассказал, что часто тебя видел с незнакомыми парнями.

Я, кажется, покраснела. Боже. Как неловко-то!

— Ой, это просто моя сестра Танька мне так... парня искала, – нехотя призналась я.

— Нашла?

— Нет. Не нашла. А у тебя что с твоей душой? – спешно перевела я наш странный разговор на другую тему.

— С кем? – нахмурилась она, и я поняла, что сказала лишнее – повторила слова Юли из сообщения. Одна – для постели. Другая – для души. Чертова Каролина. Муза, мать ее.

— С госпожой Громкоговорителем, говорю, встречаешься? – спросила я.

— Не знаю, – ответила она после некоторого раздумья.

— В смысле? – не поняла я.

— В коромысле, – передразнила меня Шайбакова. – Просто у нас все сложно. Все время ругаемся. Я устала. И она тоже.

— Ничего, – вдруг погладила я её по густым вьющимся темным волосам. – Другую найдешь.

Она пожала плечами.

— У нее тоже сегодня выпускной?

Бессмысленный вопрос – выпускной сегодня у всего города.

— Тоже.

Я задала ей еще несколько вопросов, но получила односложные ответы. Кажется, Клоунша внезапно перехотела разговаривать.

Ветер играл с легким подолом платья, то и дело норовя приподнять его, но я придерживала подол и смотрела на Делю. Она в какой-то момент глянула на мои колени, а после уставилась на огни за рекой. Тут мне вдруг показалось, что она сейчас возьмет и уйдет, забудет про свое обещание держать меня, как забыла о том, что раньше мы всегда были вместе, и я спешно сказала:
— Давай сделаем селфи?

И смущенно добавила:
— Выпускной как-никак.

Деля согласилась. И я вытащила из клатча, висевшего на плече, телефон.

— Итак, – сказала я, – улыбаемся! Черт, по пол-лица только видно.

Она вдруг села рядом, все так же обнимая меня – уже за талию:
— Если ты еще дальше отодвинешься, вообще ничего видно не будет!

Наши щеки соприкоснулись, и она помогла мне направить камеру на наши лица, а потом и сама завладела ею – руки-то у нее оказались длинными, не то что у меня. Первые несколько снимков были неловкими, а потом мы разошлись, строили рожицы, подставляли друг другу рожки, улыбались. Фотографии были не слишком хорошего качества – все-таки сказывался недостаток освещения, но нам это не мешало.

Внутри меня резвился мятный привольный ветер. И на какое-то мгновение я забыла обо всем – о воспоминаниях, о неясной тревоге, засевшей в сердце, о том, что родители могут застукать меня в таком состоянии, о натертой коже на ногах... Забыла о том, что Клоунша меня раздражает, а то, что я не могу понять причину этого чувства, раздражает еще сильнее. Вернулись ли мы в детство? Я не знала. Станем ли мы после этого нашего теплого разговора больше общаться – тоже. Я знала лишь то, что здесь и сейчас, под звездами и на широких перилах, мне весело. И ей – тоже.

Может быть, я начинаю узнавать новую Адель Шайбакову? Но эта мысль мелькнула упавшей звездой и исчезла. Мы продолжили. Легкость в голове, легкость в сердце и в каждой вене – казалось, в них закачали вместе с кровью эликсир воздушной радости. В какой-то момент я поцеловала её в щеку – для фото, без какой-либо задней мысли, и тотчас почувствовала, как напряглись её пальцы на моей талии. А может, мне это почудилось?

— А что не в губы? – весело спросила она, и я даже не стала возмущаться. Почему-то лишь коротко рассмеялась. А потом, громко вздохнув, призналась:
— Я не умею целоваться, – новый смущенный вздох. – Представляешь, я кого-нибудь полюблю и даже не смогу с ним встречаться, потому что мне будет стыдно признаваться ему в этом!

Теперь настал её черед смеяться, но это был не обидный смех, а добрый. И в глазах Дели я прочитала не удивление, а скорее умиление.

— Правда никогда не целовалась? – на всякий случай уточнила она.

— Правда. Смешно, да? – Сейчас опять будет тонна шуточек на эту тему. Но Клоунша меня удивила.

— Нет. Это мило, – сообщила она, улыбаясь и глядя мне в глаза.

— Что в этом милого? – поинтересовалась я удивленно, потому как половина моих одноклассниц хвасталась не только поцелуями.

Но она проигнорировала мой вопрос.

— А почему ты никогда не целовалась?

Наверное, если бы я была в себе, я бы просто послала её и заявила, что это не её ума дело. Однако сейчас, окутанная легкой алкогольной эйфорией и еще каким-то странным, почти невесомым обволакивающим нежным чувством, я просто пожала плечами.

— Так вышло, – сказала я тихо.

— Ты любила кого-то и хотела целовать только его?

Я хотела целовать тебя, дурочка.

— Я вообще никого не любила. Я, наверное, какая-то не такая.

— Девочка, – прошептала Адель и подула мне в лицо, – ты мне врешь.

По запястьям вверх, обвивая их, словно змея, пополз холод. Что Деля имеет в виду?

— Я не вру.

— Ты целовалась, только не помнишь.

Её голос был таким уверенным, что я даже засомневалась.

— Погоди, Шайбакова, – я потерла лоб, – но ведь я впервые напиваюсь – если это так можно назвать. Как я могла тогда раньше целоваться, но забыть?

— Легко. Мы целовались с тобой, – заявила Деля и зачем-то заправила мне за ухо выбившуюся из прически прядь волос.

— Да-а-а? – весьма озадачилась я, пытаясь понять, что она имеет в виду. – Когда?

— Давно, – ответила она, и я поймала себя на мысли, что почему-то смотрю на её губы.

— Ты уверена?

— На сто процентов, – кивнула Деля, сделала театральную паузу и продолжила бархатным глубоким голосом: – На сончасе ты поцеловала мою ногу.

— Бо-о-оже, – протянула я и на миг спрятала лицо в ладонях. – Ты до сих пор это помнишь! Но это не считается.

Легкости во мне становилось все больше, а сердце стучало все сильнее. И все больше хотелось коснуться человека, сидящего рядом со мной и удерживающего от падения вниз. Свет от далекого яркого огня падал так, что образовал нимб вокруг её темноволосой головы. И глаза Дели казались в полутьме каре-синими, глубокими, точно море – не штормовое и опасное, кипящее волнами, а спокойное и безветренное, безмятежное, будто зеркальное, и теплый черный чай, а не шипучая кола...

Когда-то в кафе я хотела близко увидеть ее глаза. И увидела. Мне захотелось встретить с Адель рассвет. Я улыбнулась, а она вернула мне улыбку и вновь подняла телефон.

— Давай еще селфи, – сказала она и теперь уже сама коснулась губами моей щеки, делая фото – на свой телефон.

Я замерла, а она провела губами по моим скулам, овевая их теплым дыханием. В этом было столько странной, незнакомой нежности, что я не нашла в себе силы её оттолкнуть. Да и хотела ли? Я повернулась к ней, и она коснулась своими губами моих – мимолетно, ласково, едва ощутимо. Словно до них дотронулись лепестки розы. И сразу отстранилась, чтобы посмотреть, как получилось селфи.

— Ты закрыла глаза! – возмутилась она.

— Переделываем? – спросила я, чувствуя мимолетом, что где-то внутри меня, далеко-далеко, в самом укромном уголке души, искрящейся от неизвестных до этого эмоций, зарождается целая Вселенная.

Но как целая Вселенная может поместиться в одном человеке? Уже потом я узнала ответ – легко. Согласно теории Большого взрыва, наша Вселенная зародилась из абстрактной точки, которая по неизвестной до сих пор причине взорвалась и начала бесконечно расширяться.

— Переделываем, – согласилась она, прижимая меня к себе и касаясь моих губ во второй раз, но чуть дольше, поцеловала в щеку, совсем рядом с уголком, а потом совсем легонько прикусила.

Точка с бесконечной плотностью и конечным временем взорвалась и начала расширяться. Ангел ли она? Пожалуй, нет. Демон, притворяющийся ангелом? Возможно. А может быть, она – это она, и в ней, как и в любом из нас, есть немного от ангела и чуть-чуть от демона. Скорее всего.

Адель что-то сказала, а я, погруженная в свои мысли, не расслышала.

— Хочешь? – повторила Деля.

Я уловила в её голосе настойчивость. Не зная, на что соглашаюсь, я, так и не отрывая взгляда от её губ, кивнула. И она вдруг потянулась ко мне, взяла одной рукой за подбородок и прошептала:
— Я научу тебя.

А после, не убирая телефона, коснулась моих чуть приоткрытых губ своими уже в третий раз. И этот раз был настоящим. Взрыв. Чувственно, ласково, чуть-чуть вязко. Тепло, влажно. Слабый вкус алкоголя, сильный – притяжения. Но если попросят его описать, я не смогу, слишком он неуловим, слишком индивидуален. Озон, медное солнце, пробивающееся сквозь туман, первый снег, первые ландыши, первый поцелуй.

Сбившееся дыхание. Кружится голова – от ощущений, от прикосновений, от этой невыносимой ноющей нежности, которой хочется большего – в один миг и сразу. Я слышу, как бьется мое сердце – где-то в губах, и мне кажется, что они ярко-алые от приливающей к ним крови. Я обнимаю Адель так, словно считаю своей. И тонна нежности падает на мою голову. Я думала, ее аромат будет ванильно-пудровый, но нет – это дерзкая хвоя. Её одеколон.

В моем поцелуе – любопытство, переросшее во влечение. А в касаниях – жадность. Мне нравится торопливо проводить рукой по её плечам, урывками гладить по лицу, зарываться пальцами в волосы. Целоваться не так уж и сложно. И ужасно приятно. Вокруг и внутри, всюду – ранняя весна в легких солнечных брызгах сирени.

Это взрыв, который создал Вселенную.

Она отстранилась и спросила, нравится ли мне. Я лишь слабо улыбнулась, потерлась кончиком носа об её нос и прошептала, едва касаясь её губ:
— А ты сомневаешься?

— Я хочу, чтобы ты не жалела об этом, – так же тихо ответила она, рисуя на моем обнаженном плече какие-то узоры, а потом вдруг склонилась, дотронулась губами до ямки над выступающей ключицей, подарила несколько нежных поцелуев моей шее и снова прильнула к губам – нежная, чуткая и противоречиво манящая.

такие нежные🥹