Деревенская влюбленность...

Феликс проснулся от того, что кто-то настойчиво долбился в окно. Не петух, не трактор, а самый настоящий человек — рыжая макушка, которая принадлежала либо Сынмину, либо Чонину, но судя по росту, всё же Сынмину.

— Феликс! — шипели за стеклом. — Вставай, соня! Полдень уже!

Феликс приоткрыл один глаз, потом второй, с трудом сфокусировался на телефоне — десять тридцать утра. Нифига себе полдень. Но спорить с рыжими было бесполезно, он уже успел это понять.

— Чего надо? — прохрипел он, не открывая окна.

— Мы в лес собираемся за грибами! Ты с нами?

— Не-а, у меня дела.

— Какие у тебя могут быть дела в деревне?! — возмутился Сынмин, прижимая нос к стеклу.

— Личные, — отрезал Феликс и натянул одеяло на голову.

Сынмин что-то проворчал, но его тень исчезла за окном. Феликс выдохнул с облегчением и снова закрыл глаза, но сон уже не шел. В голове крутилась вчерашняя встреча — темная дорога, плечи, соприкасающиеся в темноте, голос Хенджина, сказавший: «Ты сегодня красиво улыбался».

От этих воспоминаний по телу разливалось странное тепло. Феликс перевернулся на живот, уткнулся лицом в подушку и издал неопределенный звук — что-то среднее между стоном и смехом.

Он ведет себя как влюбленная школьница, черт возьми.

Но, черт возьми, ему это нравилось.

Встав с кровати (которая, как обычно, жалобно скрипнула), Феликс побрёл умываться. Вода в умывальнике была ледяной, и это здорово отрезвило. Он умылся, почистил зубы, привел волосы в порядок — за месяц в деревне они выгорели и стали на пару тонов светлее, так что теперь он был не просто блондин, а почти белобрысый, как мальчик из скандинавского сериала.

— Как спалось, внучок? — спросила Нора, когда он зашел на кухню.

— Нормально, — ответил Феликс, садясь за стол.

На завтрак была рисовая каша с тыквой — бабушка сказала, что это полезно для кишечника, и Феликс не стал спорить. На вкус было даже вкусно, особенно с ложкой домашнего варенья из черной смородины.

— Ты сегодня куда-то собираешься? — спросила Нора, садясь напротив с чашкой чая.

— Да, в три часа встречаюсь с Хенджином.

— О-о-о, — протянула бабушка, и в её глазах загорелся тот самый огонёк, который Феликс уже научился распознавать. — Романтическое свидание?

— Ба! — Феликс покраснел до кончиков ушей. — Какое свидание? Он сказал, покажет местную достопримечательность.

— Местную достопримечательность, — повторила Нора с таким видом, будто речь шла о чём-то совсем другом. — Это он тебя на башню, что ли, ведёт?

— Откуда ты знаешь? — удивился Феликс.

— А я тут полвека живу, внучок. Все знают про эту башню. Местные парочки туда ходят, — Нора подмигнула. — Очень романтичное место.

— Бабушка!

— Всё, всё, молчу, — Нора подняла руки в шутливом жесте капитуляции, но улыбка с её лица не исчезла. — Только смотри, чтобы эта «достопримечательность» не завела тебя в кусты.

— Бабушка, прекрати!

— Ладно-ладно, я уже ушла, — Нора встала и вышла из кухни, но Феликс слышал, как она хихикает в коридоре.

Он уронил голову на стол и простонал. Ну почему все вокруг — его мама, бабушка, друг, даже эта Джесс — видят то, чего он сам ещё не до конца осознал? Или осознал, но боится себе признаться?

После завтрака он вернулся в комнату и уставился в шкаф. Что надевают на «свидание» в деревне? В городе он бы надел что-то модное, подобранное по цвету, с правильными аксессуарами, с обувью, которая не промокает от первой же лужи. Здесь же выбор был невелик: несколько футболок, пара шорт, джинсы и толстовка на случай холода.

Он перебрал все варианты. Белая футболка — слишком официально, наверное. Синяя — выцветшая, некрасивая. Черная — жарко. В конце концов он остановился на светло-серой футболке (чистой, без пятен, с маленьким принтом в виде волка на груди) и бежевых шортах. Кеды, конечно. И кепку — солнце всё ещё пекло немилосердно.

В три часа без пяти он уже стоял у назначенного места — не у магазина, как в прошлый раз, а у старого дуба на окраине деревни. Хенджин объяснил, что оттуда ближе идти до леса.

Хенджин появился ровно в три — ни минутой раньше, ни минутой позже. Феликс заметил его издалека: выгоревшие на солнце волосы, уверенная походка, кепка, надвинутая на глаза, и серая майка, открывающая загорелые руки.

— Ты рано, — сказал Хенджин, подходя ближе.

— А ты точен, — ответил Феликс.

— Пунктуальность — вежливость королей.

— Ты король?

— В этой деревне — да, — Хенджин усмехнулся и кивнул куда-то в сторону леса. — Пойдем.

Они пошли по тропинке, которая вела в лес. Лес здесь был смешанным — сосны чередовались с берёзами, а в низинах росли кусты орешника и калины. Феликс никогда не был глубоко в лесу — в городе парки были ухоженными, с асфальтированными дорожками и скамейками. Здесь же было по-настоящему дико.

— Не боишься? — спросил Хенджин, заметив, что Феликс оглядывается.

— Чего?

— Леса. Некоторые городские боятся.

— А я не некоторые, — ответил Феликс, хотя мурашки по спине всё же бегали.

Они шли по тропинке, которая сначала была хорошо заметной, но постепенно сужалась, пока не превратилась в едва заметную полоску примятой травы. Где-то вверху шумели листья, где-то в кустах трещали кузнечики, а в воздухе пахло сосной и чем-то сладковатым — может, лесными цветами, может, грибами, которые прятались в траве.

— Расскажи о себе, — неожиданно попросил Хенджин, когда они шли через небольшую полянку, залитую солнцем.

— Что именно?

— Ну... что ты любишь, чего боишься, о чем мечтаешь. Всë, что считаешь важным.

Феликс задумался. Он никогда не рассказывал о себе — не потому, что боялся, а потому, что никто никогда не спрашивал. В городе все были заняты собой, своими проблемами, своими айфонами. А здесь...

— Я люблю танцевать, — начал он. — Но бросил, потому что одноклассники смеялись.

— Идиоты, — прокомментировал Хенджин.

— Возможно, — Феликс пожал плечами. — Я боюсь... боюсь, что никогда не найду своё место в жизни. Что буду как мама — работать на нелюбимой работе, жить в съемной квартире и ждать у моря погоды.

— А мечтаешь?

— Мечтаю... — Феликс помолчал. — Мечтаю уехать далеко. В другую страну. Начать всё с чистого листа. Без прошлого, без проблем, без всего, что здесь оставил.

— Звучит как побег, — Хенджин посмотрел на него внимательно.

— А что не так с побегом? — Феликс почувствовал легкий укол. — Иногда лучше убежать, чем остаться и смотреть, как всё рушится.

Хенджин промолчал, и Феликс понял, что сказал что-то личное. Слишком личное. Он боялся, что Хенджин начнет задавать вопросы, на которые он не готов отвечать, но тот просто кивнул и сменил тему:

— Моя очередь, да? Я люблю... свободу. Люблю просыпаться без будильника и знать, что весь день принадлежит только тебе. Боюсь... боюсь застрять здесь. Не потому что здесь плохо, — добавил он быстро, видя выражение лица Феликса. — А потому что я хочу большего. Я хочу увидеть мир, понять его, почувствовать. А здесь всё одинаково. День за днём, год за годом.

— А мечтаешь?

— Мечтаю, чтобы мама была счастлива, — Хенджин посмотрел куда-то вдаль, сквозь деревья. — Чтобы она нашла человека, который будет любить её по-настоящему. И чтобы я мог её защитить.

Феликс почувствовал комок в горле. Они были такими разными, но в то же время такими похожими — оба хотели защитить своих матерей, оба хотели сбежать, оба боялись застрять.

— Ты хороший сын, — сказал он.

— Я недостаточно хороший, — ответил Хенджин. — Но стараюсь.

Тропинка закончилась неожиданно — они вышли на небольшую поляну, окружённую старыми дубами. В центре поляны стояла старая заброшенная водонапорная башня — ржавая, но всё ещё крепкая, с винтовой лестницей, уходящей куда-то вверх.

— Ничего себе, — выдохнул Феликс. — Что это?

— Старая башня, — сказал Хенджин, подходя к ней и дотрагиваясь рукой до ржавых перил. — Раньше здесь была водонапорная станция, когда деревня была больше. Но потом построили новую систему, и эту забросили. Сейчас сюда почти никто не ходит.

— А ты ходишь.

— А я люблю бывать там, где никто не бывает, — Хенджин обернулся и посмотрел на Феликса. — Идешь?

Феликс кивнул, хотя внутри всё сжалось. Лестница выглядела ненадежной — ступеньки скрипели и шатались, перила были ржавыми, а кое-где вообще отсутствовали. Но Хенджин шёл уверенно, не глядя под ноги, будто делал это каждый день.

— Только смотри под ноги, — бросил он через плечо. — Третья ступенька сверху шатается.

— Какая третья?

— Считай.

Феликс начал считать. Первая, вторая, третья — он перешагнул через неё, стараясь не наступать. Сердце колотилось где-то в горле, и он молился, чтобы они быстрее добрались до верха.

Наверху была небольшая площадка с облупившимся ограждением. Отсюда открывался вид на всю деревню — дома, поля, речку, лес, и даже, кажется, соседнюю деревню на горизонте. С высоты всё казалось игрушечным: коровы выглядели как маленькие белые точки, люди — как муравьи, а дома — как спичечные коробки.

— Красиво, правда? — спросил Хенджин, опираясь на перила.

— Очень, — согласился Феликс, подходя ближе.

Ветер тут был сильнее, чем внизу, он трепал волосы и забирался под футболку, вызывая мурашки. Феликс посмотрел на Хенджина — тот смотрел куда-то вдаль, и его профиль на фоне неба казался вырезанным из картона.

— Зачем ты привёл меня сюда? — спросил Феликс тихо.

Хенджин повернулся к нему. В его глазах, кроваво-коричневых на солнце, отражалось небо — голубое и бесконечное.

— Потому что это моё место, — сказал он. — Место, где я прячусь, когда мне плохо. Где я думаю, мечтаю, плачу иногда. И я хочу, чтобы ты его знал.

Феликс почувствовал, как сердце пропустило удар. Он не знал, что ответить. Слова куда-то исчезли, оставив только ощущение — странное, щемящее, похожее на то, когда смотришь на море в первый раз и понимаешь, насколько ты маленький, а мир — огромный.

— Спасибо, — наконец выдавил он.

— Не за что.

Они стояли на башне, глядя на деревню, и молчали. Молчание было не тяжёлым, а каким-то... правильным, что ли. Таким, когда слова не нужны, потому что и так всё понятно.

— Мой отец когда-то работал на этой башне, — вдруг сказал Хенджин.

Феликс поднял брови. Это было неожиданно.

— Давно, ещё до моего рождения. Он был сварщиком, чинил старые трубы. Мама рассказывала, что он любил это место. Говорил, что отсюда видно всю страну.

— А ты веришь?

— Не знаю, — Хенджин пожал плечами. — Может быть, если сильно захотеть, то и правда можно увидеть. Но я не хочу видеть всю страну. Я хочу увидеть её своими глазами, а не с чужой башни.

Феликс задумался. Он никогда не задумывался о таких вещах — о том, чтобы увидеть мир, путешествовать, узнавать новое. Его мечты были маленькими: хорошая работа, своя квартира, чтобы мама перестала пахать как проклятая. Но сейчас, глядя на горизонт, где небо сливалось с землёй, он понял, что хочет большего.

— Покажи мне, — сказал он.

— Что?

— Всё, — Феликс обвёл рукой горизонт. — Твою деревню, твой лес, твоё небо. Покажи мне то, что ты любишь.

Хенджин посмотрел на него долгим взглядом, потом улыбнулся — не привычной усмешкой, а чем-то более мягким, почти нежным.

— Хорошо, — сказал он. — Но это займёт всё лето.

— А у меня есть всё лето.

— Ты же хотел сбежать отсюда при первой возможности.

— Передумал, — Феликс пожал плечами. — Бывает.

Хенджин засмеялся, и этот смех разлетелся над полями, над лесом, над всей деревней. Феликс смотрел на него и думал, что запомнит этот момент навсегда — солнечный свет, падающий на лицо Хенджина, его смех, этот ветер, который трепал их волосы, и ощущение, что он находится именно там, где должен быть.

Они просидели на башне до самого вечера. Говорили о всякой ерунде — о музыке, о фильмах, о том, кто кем хочет стать, когда вырастет (Хенджин сказал, что хочет быть ветеринаром, потому что любит животных, а Феликс сказал, что хочет быть дизайнером, хотя сам не верил в это). Иногда они замолкали, и в эти моменты Феликс чувствовал, как между ними пробегает что-то — искра, молния, электричество. Он не знал, как это называть, но знал, что ему это нравится.

Когда солнце начало садиться, окрашивая небо в розовые и оранжевые тона, Хенджин сказал:

— Нам пора. В темноте спускаться опасно.

— А ты боишься темноты? — спросил Феликс, хотя сам побаивался.

— Нет, — ответил Хенджин. — Я боюсь, что ты упадешь.

Они спустились с башни (третья ступенька действительно шаталась, и Феликс чуть не навернулся, но Хенджин вовремя схватил его за руку). Лес уже начал погружаться в сумерки, и тени плясали между деревьями, как привидения.

— Я провожу тебя до дома, — сказал Хенджин.

— Опять сделаешь крюк?

— Опять.

Они шли в темноте, и Феликс чувствовал, как рука Хенджина иногда касается его — то локтя, то плеча, то спины. Эти прикосновения были короткими, но от них по телу бежали мурашки.

У калитки дома Норы они остановились.

— Спасибо за сегодня, — сказал Феликс. — Мне понравилось.

— Мне тоже, — ответил Хенджин. — Завтра увидимся?

— А куда я денусь?

— Правда.

Они посмотрели друг на друга, и в какой-то момент Феликсу показалось, что Хенджин хочет что-то сказать. Но тот просто улыбнулся, махнул рукой и ушел в темноту.

Феликс стоял у калитки, пока фигура Хенджина не скрылась за поворотом, и только потом зашел во двор.

Бабушка уже спала — свет в её комнате не горел. Феликс тихо прошел на кухню, нашел в холодильнике кусок пирога с яблоками, съел его, запивая молоком, и ушел в свою комнату.

Лежа на кровати-скрипучке, он прокручивал в голове события дня. Как они шли по лесу. Как стояли на башне. Как Хенджин держал его за руку, когда он чуть не упал.

«Так вот что это такое», — снова подумал он. — «Когда внутри всё переворачивается. Когда ты думаешь о человеке и не можешь думать ни о чем другом. Когда ты ждешь встречи и считаешь минуты».

Он знал, как это называется.

Он просто боялся произнести это вслух.

Телефон пиликнул. Сообщение от друга: «Ну че как? Свидание прошло успешно?»

Феликс хотел ответить «отвали», но вместо этого написал: «Думаю, я влюбился».

Ответ пришел через секунду: «О, блять. Серьезно?»

«Не знаю. Может быть. Я не уверен».

«Если ты не уверен, значит, уверен. Это всегда так работает».

«Ты мудр сегодня».

«У меня был тяжёлый день. Я сдал на три».

«Поздравляю, петух».

«Сам ты петух. Ладно, спи давай. У вас там завтра опять какие-то приключения?»

«Наверное. Хенджин сказал, что покажет мне всё лето».

«Вот блин. Вы уже как женатая пара. Спокойной ночи, Ли Феликс, не влюбляйся слишком сильно, а то утонешь».

«Спокойной ночи».

Феликс отложил телефон, закрыл глаза и почувствовал, как сон накрывает его теплым одеялом. Ему снилась водонапорная башня, Хенджин и небо, которое было бесконечным.