5 часть.
Петух заорал ровно в пять утра, как по расписанию. Феликс, который лёг только в час ночи и успел посмотреть на звезды ещё минут сорок, готов был придушить эту пернатую тварь голыми руками. Но вместо этого он просто перевернулся на другой бок, натянул подушку на голову и попытался уснуть снова.
Не получилось.
Сначала петух. Потом за окном заурчал трактор — кто-то из соседей решил, что пять утра — самое подходящее время для работы в поле. Потом бабушка зашуршала на кухне, и запах блинов пополз по дому, проникая даже сквозь закрытую дверь комнаты.
«... Ладно, уговорили», — пробормотал Феликс, садясь на кровати и протирая глаза.
В комнату уже вовсю светило солнце — июльское, жаркое, беспощадное. Сквозь занавески пробивались лучи, которые превращали танцующие в воздухе пылинки в маленькие золотые звезды. Феликс потянулся, хрустнув шеей, и поплёлся умываться. Кровать-скрипучка издала прощальный стон, когда он поднялся, и Феликс мысленно пообещал ей, что вечером они обязательно встретятся снова — ему почему-то казалось, что он уже начал привыкать к этому звуку.
На улице было уже тепло — градусов двадцать, не меньше. Трава блестела от росы, и Феликс, пока шёл до умывальника, успел промочить тапки. Черт. Он ненавидел мокрые тапки. Это было что-то из детства — когда ты наступаешь в лужу, и противное холодное ощущение расползается по ноге, и ты понимаешь, что до конца дня будешь ходить с этой влажностью, потому что у тебя нет сменной обуви. Но здесь, в деревне, выбор был невелик: либо мокрые тапки, либо босиком по росе. Феликс выбрал меньшее из зол.
Умывальник стоял на улице — высокая металлическая колонка с носиком, из которого при нажатии на специальный рычажок лилась вода. Холодная, с привкусом железа, но чистая. Феликс умылся, зубы чистить пришлось тоже здесь — бабушка настаивала, что «натуральный воздух полезен для десен», что звучало сомнительно, но спорить не хотелось.
Когда он зашел на кухню, бабушка уже хлопотала у печи. Сегодня она была в цветастом переднике и смешных тапочках с помпонами, которые делали её похожей на доброго домового из детских сказок. На столе уже стояла гора блинов — тонких, кружевных, с золотистой корочкой.
— Доброе утро, внучок! — бабушка обернулась и улыбнулась. — Выспался?
— Доброе, — кивнул он, садясь за стол. — Ага. Только петух этот...
— Знаю, знаю, — засмеялась Нора. — Я сама его ненавижу. Каждое утро одно и то же — орет как резаный, а спать ещё хочется. Но соседям не скажешь, чтоб они его зарезали. У них он, видите ли, «лучший производитель на всю округу».
— А можно им сказать? — Феликс приподнял бровь.
— Нельзя, — Нора поставила перед ним тарелку с горой блинов. — Ешь давай. Со сметаной или с вареньем?
— И то, и другое, — Феликс не стал жадничать.
Он ел и думал о вчерашнем. О том, как они сидели в ДК, слушали старую музыку и пили мутный самогон, который обжигал горло и оставлял после себя странное послевкусие — не то трав, не то хлеба. О том, как Хенджин схватил его за запястье и повел через зал — тогда это казалось естественным, а сейчас, при свете дня, вызывало учащённое сердцебиение. О том, как они стояли на улице и говорили об отцах, о боли, о том, как это — быть одному.
— Ба, — позвал он, прожевав блин.
— М? — Нора оторвалась от мытья посуды.
— А вы с мамой моей... правда не ладили?
Нора замерла. Сковородка в её руке замерла в воздухе, и на секунду Феликсу показалось, что он сказал что-то не то. Но потом бабушка медленно вздохнула, поставила сковородку на плиту и вытерла руки о передник.
— Это сложный вопрос, Феликс, — тихо сказала она, садясь напротив. — Твоя мама... она хорошая женщина. Сильная. Я всегда это знала и уважала. Но мы с ней... мы очень разные. Как земля и небо. И когда твой отец решил жениться, я была против.
— Почему? — Феликс положил вилку и посмотрел на бабушку в упор. — Ты считала, что она недостаточно хороша для него?
— О, нет, внучок, — Нора горько усмехнулась. — Я считала, что мой сын недостаточно хорош для неё.
Феликс не ожидал такого ответа. Он сидел, открыв рот, пытаясь переварить услышанное. В его голове эта история всегда выглядела иначе: злая бабушка, которая не приняла невестку, и несчастная мама, которую отвергли из-за её происхождения. А тут вдруг оказывается...
— Я знала своего сына, — продолжила Нора, и её голос дрогнул. — Знала, что он эгоист. Знала, что он не готов к семье, что он сломает её жизнь. И я пыталась её предупредить. Но она... она решила, что я её ненавижу. Думала, что я считаю её недостаточно хорошей для моего сына. Хотя на самом деле я считала, что мой сын недостаточно хорош для неё.
Феликс смотрел на бабушку и впервые за много лет видел её по-настоящему. Не как «бабушку по папиной линии», абстрактную родственницу, с которой он виделся всего два раза в жизни. А как живого человека. С морщинами, которые стали глубже, когда она говорила об этом. Со слезами, которые блестели в уголках глаз, но так и не пролились — она держалась, как держалась всю жизнь.
— Почему ты не сказала ей об этом? — спросил он, чувствуя, как внутри поднимается комок. — Почему вы не поговорили?
— Я пыталась, — Нора провела рукой по волосам — седых, аккуратно уложенных в пучок. — Много раз. Но она не хотела слушать. Она была... такая молодая, такая гордая. Она видела во мне врага, и ничего не могло убедить её в обратном. А потом твой отец сделал то, что сделал, и она решила, что я на его стороне. Что я защищаю его. Хотя я... — Нора замолчала, и её голос стал тверже. — Я его прокляла, Феликс.
— Прокляла? — переспросил он, не веря своим ушам.
— В переносном смысле, — Нора махнула рукой. — Я сказала ему всё, что о нём думаю, и запретила появляться в моём доме. Он до сих пор не приходит. И хорошо. Пусть катится к черту, этот неблагодарный... — она не договорила, но Феликс понял.
Он вдруг почувствовал невероятную усталость. Усталость от того, что столько лет жил с одной правдой, а теперь оказывается, что правда была совсем другой. И что его мама, которую он боготворил и жалел, могла быть не права. Могла ошибаться. Могла просто... не захотеть слушать.
«Люди не идеальны», — подумал он. — «Мы все совершаем ошибки».
— Я хочу поговорить с мамой, — сказал он вслух. — По-настоящему. Не «как дела — всё нормально — пришли денег», а по-человечески.
— Это хорошее желание, — Нора улыбнулась, и в её глазах наконец-то блеснули слезы. — Но помни, Феликс: люди не идеальны. Мы все совершаем ошибки. И иногда мы обижаем тех, кого любим, просто потому, что боимся. Боимся быть уязвимыми. Боимся признать свою неправоту.
Феликс кивнул. Он не знал, как именно будет разговаривать с мамой, но знал, что это должно случиться. Не сейчас. Не сегодня. Но скоро.
После завтрака он пошел в свою комнату и уставился в потолок. На часах было только девять — до встречи на речке ещё три часа. Можно было бы поспать, но сон не шел. В голове крутились мысли, одна за другой, как белье в барабане стиральной машины.
Он взял телефон и открыл чат с другом. Тот прислал с десяток сообщений — от «Ну как там деревенская романтика?» до «Ты жив вообще, блядь?». В последнем было что-то про «я уже начал волноваться, не угробили ли тебя местные деды в темном лесу».
Феликс усмехнулся и набрал ответ: «Жив, не ссы. Просто выспаться не могу из-за петуха».
Друг ответил мгновенно: «ПЕТУХ? СЕРЬЁЗНО? ТЫ В ДЕРЕВНЕ И ТЕБЯ БУДИТ ПЕТУХ? ЭТО ЖЕ ПРИКОЛ!!»
«Нифига не прикол», — ответил Феликс. — «Эта тварь орёт так, что можно оглохнуть. Я хочу его зарезать».
«Бэтмэн, расслабься. Просто выспись днем. Кстати, как там тот парень с кроваво-коричневыми глазами?»
Феликс помедлил, прежде чем ответить. Что писать? Что у него внутри всё переворачивается, когда Хенджин смотрит на него? Что он считает минуты до следующей встречи? Что он боится своих чувств, потому что не понимает их?
«Всё норм», — написал он. — «Мы вчера в ДК были. Весело».
«ДК — это что?»
«Дом культуры. Типа деревенский клуб. Там музыка какая-то старая играла, но было прикольно».
«А что делали?»
«Пили, танцевали, общались. Обычные дела».
«И он?»
Феликс знал, что друг спрашивает о Хенджине. Он снова помедлил, потом набрал: «И он был. Мы поздно ушли, гуляли по деревне. Говорили про отцов».
Друг прислал смайлик с поджатыми губами. «Серьёзные темы. И как?»
«Нормально. Оказывается, у него тоже батя ушел».
«Пиздец. Вы два сапога пара».
«Я бы не сказал. Он... он другой. Сильный, что ли».
«Влюбился, да?»
Феликс хотел написать «нет», но палец замер над экраном. Влюбился? Он не знал, что такое любовь. Никто не объяснял ему, как это — влюбиться. В школе они проходили Ромео и Джульетту, но это казалось какой-то выдумкой, сказкой для девочек. А сейчас...
«Не знаю», — честно ответил он. — «Может быть».
Друг прислал гифку с аплодирующим скелетом. «Я ТАК И ЗНАЛ. ТЫ ЧЕРТОВ РОМАНТИК, ЛИ ФЕЛИКС».
«Иди в жопу».
«Иди ты. Ладно, удачи тебе. И кондомы не забудь, а то малолетним отцом станешь».
«Мы даже не целовались, дебил. И КАКИЕ НАФИГ ДЕТИ?!».
«А это дело наживное».
Феликс закатил глаза и отложил телефон. Он вышел на крыльцо и глубоко вдохнул утренний воздух — пахло росой, травой и чем-то сладким. Может быть, жимолостью, а может, просто свободой.
Бабушка возилась в огороде, и Феликс заметил, как она иногда морщится и держится за спину. Воспоминание о том утре, когда она сказала «мне уже только одно поможет», внезапно всплыло в голове. Он сжал кулаки, прогоняя эту мысль.
— Ба, помочь? — крикнул он.
— Ой, внучок, не надо, — замахала она руками. — Ты отдыхай, ты ж вчера поздно пришел.
— Да я не устал, — соврал он и взял лейку.
Поливать цветы оказалось медитативным занятием. Феликс вспомнил, как в детстве у них дома не было цветов — мама говорила, что это пыльно и хлопотно. Они жили в съёмной квартире с пластиковыми окнами и ламинатом, и единственным зелёным предметом там был кактус на подоконнике, который забывали поливать по три недели.
Здесь же было иначе. Розы, пионы, гладиолусы — бабушка называла их по именам, как людей. «Розу надо полить побольше, она любит влагу. А пион, наоборот, не переливай, а то засохнет».
— Ты с ними разговариваешь? — спросил Феликс, аккуратно направляя лейку.
— А как же иначе? — Нора улыбнулась. — Они живые, внучок. Им нужно внимание. Как и людям.
«Как и людям», — повторил про себя Феликс. Он подумал о маме — сколько внимания он ей уделял? Звонил раз в три дня, говорил дежурные фразы, а потом вешал трубку с чувством выполненного долга. Когда они в последний раз разговаривали по-настоящему? Не «как дела», не «как учеба», а о том, что их волнует, что болит, что радует?
Он не помнил.
— О, а вот и наш городской! С добрым утром!
Феликс поднял голову и увидел Хана, который стоял по ту сторону забора. Рядом с ним был Хенджин — в кепке, надвинутой на глаза, и с пакетом в руке. Феликс заметил, как солнечные лучи падают на лицо Хенджина, подчеркивая его скулы и этот лисьи разрез глаз, который сводил с ума.
— Привет, — ответил Феликс, чувствуя, как сердце начинает биться чаще.
— Ты на речку? — спросил Хенджин.
— Да, собираюсь.
— Тогда мы кстати. Сынмин с Чонином уже там, места заняли. Говорят, вода сегодня особенно хорошая.
— Я сейчас, только переоденусь.
Он поставил лейку, попрощался с бабушкой (которая подмигнула ему так, что стало ясно — она всё видит и всё понимает), и побежал в комнату. Натянул плавки, шорты, футболку — всё как обычно. Прихватил полотенце, бутылку воды и почему-то ещё и бабушкин крем от загара, который пах кокосом.
Когда он вышел, Хан и Хенджин его уже ждали.
— Ну че, погнали? — сказал Хан и весело зашагал вперед, на ходу жуя булочку, которую, видимо, стащил у себя дома.
Феликс пошел рядом с Хенджином. Они молчали, но молчание не было неловким — скорее спокойным, уютным, как плед зимним вечером. Феликс украдкой посматривал на профиль Хенджина, и каждый раз его взгляд натыкался на что-то, что заставляло сердце биться быстрее: то на родинку у подбородка, то на четкую линию челюсти, то на руки, которые двигались в такт шагам.
— Ты чего такой задумчивый? — неожиданно спросил Хенджин.
— А? — Феликс вздрогнул, пойманный с поличным. — Ничего. Просто думаю.
— О чем?
— О... о маме. Мы сегодня с бабушкой говорили.
— И что? Помирились?
— Нет, не помирились, — Феликс помолчал. — Но я, кажется, начал понимать. Она другая. Не такая, как я думал.
— Люди вообще редко бывают такими, как мы о них думаем, — философски заметил Хенджин. — Мы придумываем себе образ, а потом удивляемся, что реальность не совпадает.
— Ты так говоришь, будто сам через это прошел.
— Прошел, — Хенджин посмотрел на него. — Моя мама, например. Я долго злился на неё за то, что она не ушла от отчима раньше. Думал, что она слабая, что боится. А потом понял, что она просто... любила его. По-своему, неправильно, но любила. И это не делает её плохой. Просто делает человеком.
Феликс задумался. Может быть, именно в этом и была суть — в способности принимать людей такими, какие они есть. Со всеми их ошибками, слабостями и неправильной любовью.
— Ты мудрый, — сказал он.
— Нет, — Хенджин усмехнулся. — Просто старый.
— Тебе восемнадцать.
— А ощущается на все пятьдесят, когда живешь в деревне.
Феликс рассмеялся, и этот смех был таким лёгким, таким настоящим, что Хенджин тоже улыбнулся.
Речка встретила их прохладой. Вода блестела на солнце, отражая облака и зелёные кроны деревьев. На берегу уже сидели Сынмин и Чонин (оба в панамках, потому что боялись солнечного удара), а также Минхо, который почему-то был в джинсах и рубашке с длинным рукавом.
— Ты купаться собираешься? — спросил его Феликс, когда они подошли.
— Нет, я фоткать буду, — ответил Минхо, доставая из рюкзака профессиональную камеру. — Пленку купил новую, хочу попробовать. Говорят, она даёт интересный эффект — цвета насыщеннее.
— Он у нас фотограф, — пояснил Хан, раздеваясь на ходу. — Скоро на художку поступать будет. Хочет в большой город.
— Это круто, — искренне сказал Феликс. — Я тоже когда-то хотел заниматься фотографией. Но мама сказала, что это несерьёзно.
— А что серьёзно? — спросил Минхо, настраивая объектив.
— Экономика, — Феликс скривился. — Или юриспруденция.
— Скукота.
— Ага.
Феликс стянул футболку и шорты, оставшись в плавках. Его тело было бледным — городское солнце не баловало его загаром. На фоне остальных, особенно Чана, который был поджарым и смуглым, он выглядел как белая ворона.
— Не стесняйся, — сказал Хенджин, который тоже успел раздеться. — Мы все через это проходили.
— Через что? — не понял Феликс.
— Через городскую бледность, — Хенджин усмехнулся. — Я когда только переехал сюда, был как поганка. Белый-белый. А через месяц стал шоколадкой. Загар здесь лучше, чем в солярии.
— Я в солярии ни разу не был.
— И правильно, — сказал Хенджин и первый зашёл в воду. — Это химия. А у нас — натуральное.
Феликс последовал за ним. Вода была прохладной, но не ледяной — идеально для такого пекла. Он погрузился по плечи и блаженно выдохнул. Вода ласково обтекала тело, смывая утреннюю сонливость и остатки плохого настроения.
— Как хорошо-то, — протянул он.
— А то, — сказал Хан, плюхаясь в воду рядом. — Я бы здесь жил, если б можно было.
— Можно, — усмехнулся Сынмин, тоже заходя. — Но тогда тебя бы сожрали комары.
— У меня группа крови, которую они не любят!
— Это миф.
— А вот и нет! Я читал!
— В интернете всё, что угодно, можно прочитать, Хан. Это не значит, что это правда.
Феликс слушал их перепалку и улыбался. Он замечал, как Хенджин не отходит от него далеко — то нырнет рядом, то проплывет мимо, задев рукой плечо. Было ли это намеренно? Феликс не знал. Но ему нравилось.
Они плавали около часа. Феликс показал, как умеет плавать кролем (Хенджин похвалил, но сказал, что руки надо ставить правильнее), потом они играли в мяч, который принес Чонин, потом просто лежали на воде и смотрели в небо.
— Смотри, облако похоже на собаку, — сказал Феликс, показывая пальцем вверх.
— На какую? — спросил Хенджин, лежа рядом.
— На... на овчарку.
— А мне кажется, что на кота.
— Ты просто любишь котов, поэтому тебе везде коты чудятся.
— А ты любишь собак?
— И собак тоже, — Феликс повернул голову и встретился с Хенджином взглядом. — Я люблю всех животных. У меня дома был хомяк, когда я был в седьмом классе.
— А сейчас?
— Сдох, — Феликс вздохнул. — Мама сказала, что не будет заводить нового, потому что он много гадит.
— Жестоко, — усмехнулся Хенджин.
— Страшная правда жизни, — ответил Феликс и тоже усмехнулся.
В какой-то момент Хенджин перевернулся на живот и начал плавать по-собачьи, разбрызгивая воду во все стороны. Феликс засмеялся так, что чуть не захлебнулся.
— Ты похож на утопающего!
— Я тренирую стиль!
— Какой стиль? Стиль «я тону, спасите меня»?
Хенджин подплыл к нему и плеснул водой в лицо. Феликс сделал ответный удар, и началась водная битва, в которую включились Хан и Чонин, а потом и Сынмин с Миной, которые подошли незаметно.
К полудню все выбрались на берег. Девчонки принесли с собой фрукты и бутерброды, и получился пикник. Феликс ел арбуз, сок которого стекал по подбородку, и чувствовал себя абсолютно счастливым.
— Феликс, у тебя вся физиономия в арбузе, — сказала Мина, протягивая ему салфетку.
— А что такого? — он вытерся, но всё равно остался красным.
— Ты как вампир, который только что пообедал, — заметил Хан.
— А тебе идет, — вдруг сказал Хенджин.
Феликс посмотрел на него, не веря своим ушам. Хенджин жевал арбуз и смотрел куда-то в сторону, делая вид, что ничего не произошло.
«Он сказал, что мне идет», — повторил про себя Феликс. — «Он сказал, что мне идет быть похожим на вампира. Это комплимент? Это вообще было комплиментом?»
Он решил не зацикливаться и просто наслаждаться моментом.
В два часа дня, когда солнце стало совсем невыносимым, компания начала расходиться. Феликс собрал свои вещи, попрощался со всеми и пошел домой. Хенджин догнал его на полпути.
— Провожу тебя, — сказал он, вставая рядом.
— Зачем? Твой дом в другой стороне.
— А я сделаю крюк.
Феликс не стал спорить.
Они шли по тенистой стороне улицы, прячась от солнца. Кто-то из соседей косил траву, и воздух был наполнен запахом свежескошенного сена — сладким, терпким, щекочущим ноздри.
— Ты завтра чем занят? — спросил Хенджин.
— Понятия не имею. Бабушка, наверное, припашет к чему-нибудь.
— Может, сходим куда-нибудь?
— Куда, например?
— Я знаю одно место, — Хенджин загадочно улыбнулся. — Старая водонапорная башня за лесом. Оттуда видно всю деревню.
— А это безопасно?
— Абсолютно, — Хенджин пожал плечами. — Я там сто раз был.
— Тогда давай.
— Во сколько?
— В три?
— Договорились.
Они подошли к дому бабушки. Феликс остановился у калитки, не зная, что сказать. Внутри всё пело от предвкушения — завтра они снова увидятся, снова будут вместе, снова будут говорить о чём-то важном или неважном.
— Пока, — сказал Хенджин.
— Пока, — ответил Феликс.
Хенджин развернулся и пошел прочь, но через пару шагов остановился.
— Феликс?
— М?
— Ты сегодня... — он помедлил, будто подбирая слова. — Ты сегодня красиво улыбался. На речке. Я заметил.
И он ушел, не дожидаясь ответа.
Феликс стоял у калитки, глупо улыбаясь, и чувствовал, как сердце колотится где-то в горле. Потом зашел во двор, тихо притворил дверь, прошел на кухню, где бабушка оставила ему пирожки и записку: «Если устал — отдыхай. Люблю».
Он съел два пирожка, выпил стакан молока и ушел в свою комнату.
Лежа на кровати-скрипучке, он смотрел в потолок и думал о Хенджине. О его словах. О его улыбке. О том, как он сказал «ты сегодня красиво улыбался».
«Так вот что это такое», — подумал Феликс. — «Когда внутри всё переворачивается. Когда ты думаешь о человеке и не можешь думать ни о чём другом. Когда ты ждёшь встречи и считаешь минуты. Так вот что такое...»
Он не договорил. Слова казались слишком громкими, чтобы произносить их даже про себя.
Вместо этого он просто закрыл глаза и улыбнулся в темноту.
Лето только начиналось в деревне