Куколка. | Турбо.

Месяц пролетел как один долгий, серый день. Ника почти не замечала, как сменяются недели — работа, съёмная квартира на окраине, пустые вечера и бессонные ночи. Москва встретила её равнодушно — шумная, огромная, чужая. Миллионы людей, которые сновали туда-сюда, не замечая друг друга. Нике это было на руку. В этом городе никто не знал её имени. Никто не спрашивал, где она была и почему у неё такие глаза. Никто не лез в душу.

Она устроилась санитаркой в больницу — не ту, престижную, где работали профессора и знаменитости, а старую районную, на окраине, где платили копейки, но не задавали лишних вопросов. Смены по двенадцать часов, грязная работа, тяжёлые пациенты, которые иногда не могли даже подняться. Ника работала молча, не жалуясь, не разговаривая с коллегами. Она не искала друзей. Ей это было нужно — чтобы уставать до такой степени, что не оставалось сил на мысли. Чтобы вечером падать на кровать и отключаться, не вспоминая ни Турбо, ни Ярика, ни Казань.

Документы она сделала быстро. Знакомый знакомого — за небольшую плату — оформил ей временную прописку. Бумажка с печатью и штампом. Ника заплатила, не торгуясь, и больше никогда не видела этого человека. Она не хотела запоминать лиц, не хотела привязываться. Москва была для неё не домом, а убежищем. Местом, где можно спрятаться от прошлого и забыть, что она когда-то была другой.

Она сняла квартирку на окраине — маленькую, тесную, с ободранными обоями и вечно текущим краном. Комната с кухней и крошечный коридор. Мебели почти не было — только кровать, стол, стул и старый шкаф, который скрипел при каждом движении. Но в ней было окно, выходящее во двор, где росли старые тополя, и дверь, которая закрывалась на два замка. Ника чувствовала себя в безопасности. Хотя бы здесь. Хотя бы на ночь.

Она спала с ножом под подушкой. Просыпалась от любого шороха — и рука уже сжимала рукоятку. Лишний звук за стеной? Нож в руке. Шаги на лестнице? Нож в руке. Кто-то кашлянул за дверью? Нож в руке. Кто-то остановился на площадке? Нож в руке. Она не могла остановиться. Это стало рефлексом — вставать, хватать оружие, проверять, что никто не вошёл. Она проверяла замки по десять раз за вечер. Задвигала стул под ручку двери. И всё равно не могла уснуть до рассвета.

На съёмной квартире она нашла пистолет. Старый, ржавый, но рабочий. Спрятанный за батареей, завернутый в грязную тряпку. Ника не стала задавать вопросов — просто забрала. Очистила, смазала, проверила обойму. Патронов было мало — шесть штук. Но лучше, чем ничего. С тех пор он всегда был при ней — в сумке, в кармане куртки, под подушкой. Нож и пистолет стали её единственными спутниками.

Она ездила за город почти каждые выходные. Находила заброшенные пустыри, леса, овраги — места, где никто не ходит. Там она училась. Стрелять по бутылкам, по банкам, по силуэтам, нарисованным на картоне. Работать с ножом — бить, резать, уклоняться. Она тренировалась часами, пока не сводило руки. Сначала было страшно. Потом — привычно. Потом — необходимо. Она не знала, зачем это делает. Просто знала — пригодится. Мир был жестоким, и она не хотела больше быть жертвой.

Мужчины пытались знакомиться. На работе, в транспорте, на улице. Ника не замечала их. Проходила мимо, не поднимая глаз, не останавливаясь. Она не хотела никого. Она хотела одного — чтобы её оставили в покое. Чтобы никто не трогал. Чтобы никто не смотрел.

— Девушка, вы такая красивая, — сказал один парень в автобусе. Улыбался, старался казаться дружелюбным. — Может, познакомимся? Я Витя.

— Отвали, — ответила Ника, не поворачивая головы.

— Ну чего ты? Я просто хочу...

— Сказала — отвали.

Парень отстал. Ника вышла на своей остановке и пошла домой, сжимая в кармане нож. Она не смотрела по сторонам. Не слушала. Ей было всё равно.

Так прошёл месяц. Один. Долгий. Тихий. Почти спокойный.

А потом позвонили на телефон.

Ника сидела на кухне, пила остывший чай, и смотрела в стену. Телефон зазвонил внезапно — резко, громко, разрывая тишину. Ника подскочила. Сердце пропустило удар. Она не давала этот номер никому. Никто не мог знать, где она.

— Алло, — сказала она, поднимая трубку. Голос был твёрдым, хотя внутри всё дрожало.

— Ника, привет, — раздался голос. Низкий, хриплый, с лёгкой усмешкой. — Я Жёлтый. Соскучилась по мне я надеюсь?

Ника замерла. Пистолет уже был в руке — она не заметила, когда взяла его. Сжала рукоятку, чувствуя холод металла.

— Чего тебе? — спросила она.

— Ярик и Турбо у меня, — сказал Жёлтый. — Твой братец и твой бывший. Живые пока. Но если ты не привезёшь выкуп — через три дня их не станет.

— Сколько? — спросила Ника.

— Шестьсот рублей. Немалые деньги, я понимаю. Но у тебя есть время — три дня.

— Мне не нужно три дня, — сказала Ника. — Я привезу сейчас. Где встреча?

На том конце повисла тишина. Жёлтый удивился — Ника чувствовала это даже через телефон.

— Ты серьёзно? — спросил он.

— Я никогда не была серьёзнее.

— Адрес скажу. Старый склад за заводом. Знаешь, где?

— Знаю.

— Приезжай одна. Если увижу кого-то ещё — я их убью. Поняла?

— Поняла.

Ника положила трубку. Записала адрес на клочке бумаги — рука не дрожала. Она засмеялась. Тихо, страшно, как тогда, в качалке, когда она только училась стрелять. Жёлтый. Тот самый мудак, который держал её в подвале. Который заплатил за её похищение. Который смотрел, как её бьют. Который смеялся, когда она плакала. Который забрал у неё всё.

— Вот и встретились, — сказала она.

Ника собрала вещи. Пистолет — в сумку, рядом с пачкой патронов. Ножи — два, больших, острых, с длинными лезвиями — в карманы куртки. Документы, деньги, пачка вишнёвых сигарет — туда же. На работе она взяла больничный заранее — на всякий случай, будто знала, что пригодится. Билеты в Казань купила в тот же вечер. Последний поезд, плацкарт, угол у окна.

Она села в поезд, забилась в угол, прижала сумку к груди. Смотрела в окно на ночной город. Москва оставалась позади — огни, дома, чужие лица. Казань ждала впереди. Старый склад. Завод. И люди, которые думали, что она слабая.

— Не долго я была в Москве, — прошептала она. — Не долго.

Ника улыбнулась и закрыла глаза.

Она возвращалась. Не как жертва. Как мстительница. Она чувствовала, как внутри разгорается холодный огонь. Она не знала, что будет завтра. Не знала, жива ли она будет через сутки. Но знала одно — она не позволит им снова сделать больно тем, кого любит.

Поезд набирал скорость. Москва уплывала за горизонт. Ника сжимала в руках старый билет и думала о Казани. О брате. О нём. О том, что она вернётся, и уже никто не тронет её.

И улыбалась.