Куколка. | Турбо.

Ника пришла в себя медленно, как из глубокого, тяжёлого сна, который не хочет отпускать. Сначала был звук — чьи-то шаги, далёкие голоса, потом запах — лекарств, хлорки и чего-то ещё, неуловимого, похожего на ваниль. Она открыла глаза. Потолок был белым, чужим, без трещин и зелёных цветочков. Не её комната. Не её квартира.

Она лежала на узкой кровати, заправленной свежим бельём. На ней была другая одежда — старый, мягкий свитер, серый, с высоким горлом, который пахло чем-то домашним, и свободные домашние штаны. Чужие. Кто-то переодел её, пока она была без сознания. Кто-то, кто заботился. Ника попыталась вспомнить — её тошнило, но память отказывала, подсовывая обрывки: выстрел, кровь из носа, дядя Витя, который смеялся.

Тело ныло, но терпимо. Она села, ноги коснулись холодного пола. На тумбочке стоял стакан с водой. Рядом — таблетки. Какие-то. Не её. Ника не стала пить.

Встала. Шатало, но она удержалась. Дошла до двери, открыла.

В зале было тепло и светло. Большая комната с диваном, креслами, книжными полками от пола до потолка. На стенах — детские рисунки в рамках. На полу — игрушки. Здесь жили дети. Или один ребёнок.

За столом сидели: Турбо, Раджа, Ярик. И ещё одна женщина — незнакомая, лет двадцати пяти, с тёмными волосами, собранными в пучок, в простом платье в цветочек. Она держала в руках тетрадь и ручку, смотрела на Ярика, который сидел рядом и что-то говорил ей на ухо — тихо, быстро, временами запинаясь. Женщина слушала и записывала.

Рядом с ней, на стуле, сидела маленькая девочка — лет четырёх, с такими же тёмными волосами, с большими серьёзными глазами, она что-то рисовала в альбоме и иногда поглядывала на взрослых.

— Она уже пришла в себя? — спросила женщина, не поднимая головы.

— Нет ещё, — ответил Раджа.

— Тогда тише. Не будите.

— Мы не будим, — сказал Турбо, но тут же поднял глаза. И увидел Нику.

Она стояла в дверном проёме — бледная, худая в чужом свитере, с синяками на лице, волосы спутаны. Смотрела на всех и не могла прийти в себя. Где она? Кто эти люди? Почему здесь девочка? Почему Раджа сидит спокойно, будто у себя дома?

— Ты встала, — сказал Турбо. Голос ровный, но Ника заметила, как он выдохнул. С облегчением.

— Где я? — спросила Ника. Голос сел, хрипел.

— У знакомых, — ответил Раджа. — Не бойся. Здесь безопасно.

— Кто эти люди?

— Знакомые, — повторил Раджа, глядя на неё спокойно, но твёрдо. — Хорошие люди.

— Здравствуйте, — сказала женщина, поднимаясь из-за стола. Она подошла к Нике, не протягивая руки — просто встала рядом. — Меня зовут Анфиса. Вы у меня дома. Не волнуйтесь, вы в безопасности.

Ника смотрела на неё. Лицо доброе, глаза внимательные, спокойные. Ника хотела отшатнуться, но не было сил.

— А это Катя, — Анфиса кивнула на девочку.

Катя подняла голову, посмотрела на Нику серьёзно, как взрослая. Не улыбнулась, не испугалась.

— Вы красивая, — сказала она.

Ника не знала, что ответить. Всё плыло перед глазами — комната, люди, лица.

— Папа, — позвала Катя. — А тётя будет с нами жить? — Ника смотрела на Катю, слушала, как девочка называет Раджу папой.

— Немного, — ответил Раджа. — Пока не поправится.

Ника перевела взгляд на Ярика. Он сидел рядом с Анфисой, смотрел на сестру, и в глазах его была такая боль, что Нике стало не по себе. Он что-то рассказывал этой женщине. Шепотом. Записывает. Про Нику.

— Что ты ей говоришь? — спросила Ника.

Ярик не ответил.

— Всё, что нужно, — сказала Анфиса. — Чтобы помочь вам. Вы позволите?

— Помочь? — Ника усмехнулась — горько, через силу. — Мне уже не помочь.

— Это не вам решать, — спокойно ответила Анфиса. — Сядьте, пожалуйста. Вам нельзя стоять.

Ника хотела возразить — ноги подкосились сами. Турбо подскочил, поддержал, усадил на диван. Она не сопротивлялась. Сил не было. Ника сидела, сжимая край свитера, и смотрела, как Анфиса возвращается к столу, садится напротив Ярика. Он продолжает что-то шептать, она — записывать. Турбо молчит. Раджа смотрит в окно. Катя рисует.

— Я ничего не понимаю, — сказала Ника.

— И не надо, — ответил Турбо. — Сиди.

Она сидела. Смотрела на Катю. Девочка рисовала что-то яркое — красное, жёлтое, зелёное. Наверное, домик. Или солнце. Или просто так.

— Вы не бойтесь, — вдруг сказала Катя, поднимая голову. — Мама хорошая. Она всех лечит.

— Кто твоя мама? — спросила Ника.

— Анфиса, — ответила Катя, кивая на женщину.

Ника посмотрела на Анфису. Та записывала, не отвлекаясь, иногда кивая Ярику, иногда спрашивая что-то тихо. Ника не слышала вопросов, только шёпот, только скрип ручки по бумаге.

В комнате стало тихо. Турбо сидел рядом, не касался, но Ника чувствовала его тепло. Раджа стоял у окна, курил в форточку — дым вытягивало на улицу. Катя рисовала, высунув язык. Ярик всё говорил, говорил, говорил — словно не мог остановиться.

Наконец он замолчал. Откинулся на спинку стула, закрыл лицо руками. Анфиса поставила ручку, перечитала написанное. Медленно выдохнула.

— Всё так плохо? — спросил Ярик.

— Всё поправимо, — ответила Анфиса. — Но нужно время. И терпение.

— Что с ней? — спросил Турбо.

Анфиса помолчала секунду, собираясь с мыслями. Потом сказала вслух, громко и чётко, чтобы слышали все:

— Психотическая депрессия.

Ника смотрела на неё, не понимая. Слова были чужими, как этот дом, как эти люди, как этот чужой свитер, в который её переодели.

— Что это значит? — спросила она.

Анфиса посмотрела на неё. В её взгляде не было жалости. Было спокойствие и уверенность.

— Это значит, что вы очень устали, Ника, — сказала она. — Что ваш мозг пытается защитить вас от боли, но делает это неправильно. Это значит, что вы видите то, чего нет. И не видите того, что есть. Это значит, что вы больны. Но это лечится.

— Я не больна, — сказала Ника. — Я просто... устала.

— Усталость — это тоже симптом, — мягко сказала Анфиса. — Мы разберёмся. Не сразу, не сегодня, но разберёмся. Если вы позволите.

Ника не ответила. Смотрела на свои руки — чужие руки в чужом свитере. На бинты, которые кто-то перемотал — аккуратно, свежие, чистые.

— Я хочу домой, — сказала она.

— Домой вы поедете все, — сказал Раджа. — Но не сегодня. Сегодня вы останетесь здесь.

— Здесь? У чужих людей?

— Здесь безопасно, — сказала Анфиса. — Здесь вас никто не тронет. Ни дядя Витя, ни кто-либо ещё.

При упоминании дяди Вити Ника вздрогнула. Внутри снова поднялась тошнота.

— Он... — начала она.

— Он больше не придёт, — перебил Турбо. — Не бойся.

Ника не боялась. Или боялась — но уже не могла различить.

— Я устала, — сказала она.

— Тогда идите спать, — сказала Анфиса. — Катя, проводи гостью.

Катя спрыгнула со стула, подошла к Нике, взяла её за руку — маленькой, тёплой ладошкой.

— Пойдёмте, тётя, — сказала она. — Я покажу вам комнату. Там мягкая кровать и игрушки. Если хотите, я дам вам своего зайца. Он всех лечит.

Ника смотрела на девочку — и не знала, плакать ей или улыбаться. Глаза щипало, но слёз не было. Она встала, покачнулась — Катя держала её за руку, не отпускала.

— Спасибо, — прошептала Ника.

— Не за что, — ответила Катя серьёзно, как взрослая.

Они пошли в комнату. Ника шаталась, но шла. Маленькая рука держала крепко.

За столом Анфиса закрыла тетрадь. Ярик сидел, сжав голову руками. Турбо смотрел в стену. Раджа курил в окно.

На столе остались недопитый чай и рисунок Кати — солнце, дом, и три фигурки, похожие на людей.

Ника ушла в комнату, Катя повела её, держа за руку, маленькой тёплой ладошкой. Они прошли по коридору, мимо полки с книжками, мимо детских рисунков в рамках. Катя открыла дверь, показала на кровать — широкую, застеленную мягким пледом. На подушке сидел плюшевый заяц с длинными ушами и вышитой улыбкой.

— Вот, — сказала Катя. — Если хотите, зайчик останется с вами. Он хороший, он не кусается.

— Спасибо, — сказала Ника.

Она легла на кровать, свернулась калачиком, прижала зайца к груди. Катя поправила одеяло — важно, по-взрослому, — и вышла, притворив дверь. Ника ждала, пока её шаги стихнут. Потом открыла глаза. Смотреть в стену не хотелось. Смотреть в потолок тоже. Она смотрела на зайца. У него были пуговичные глаза и вышитая улыбка. Он улыбался. Наверное, не знал, что с ней происходит.

Ника закрыла глаза. Слушала. За стеной разговаривали — тихо, но свитер был чужим, а стены — тонкими.

В зале Катя вернулась на свой стул, взялась снова за альбом. Взрослые молчали, поглядывали друг на друга. Анфиса сидела с закрытой тетрадью, сжимала ручку в пальцах.

— Надо что-то решать, — сказала она наконец.

— Что именно? — спросил Турбо.

— Ей нужна госпитализация, — ответила Анфиса. — Я не могу лечить её здесь. У меня нет условий. Нет препаратов, нет контроля. Если она сорвётся снова — а она сорвётся, потому что без лекарств и терапии это неизбежно — я не смогу ей помочь.

— Куда госпитализация? — спросил Раджа.

— В психиатрическую больницу, — сказала Анфиса. Тихо, но твёрдо.

Ярик побелел. Турбо сжал кулаки.

— Ты хочешь запереть её в дурке? — спросил Ярик.

— Я хочу её спасти, — ответила Анфиса. — Она не спит, не ест, режет себя, слышит голоса, видит то, чего нет. Она стреляла в стену, потому что приняла брата за своего насильника. Вы понимаете, чем это грозит в следующий раз?

— В следующий раз она может попасть в человека, — сказал Раджа тихо.

— В следующий раз она может попасть в себя, — поправила Анфиса.

В комнате стало тихо. Катя рисовала, не поднимая головы. Анфиса продолжала:

— Ей нужны лекарства. Сильные. И наблюдение. Круглосуточное. Пока врачи не подберут терапию, пока она не выйдет из острого состояния. Это неделя. Может, две. Потом — психотерапия, реабилитация. Но сначала — стационар.

— Она не согласится, — сказал Турбо.

— Я знаю, — сказала Анфиса. — Но это не вопрос согласия. Она больна и не может принимать решения за себя. Вы — её семья. Вы должны решить за неё.

— Ты предлагаешь положить её в дурку насильно? — Турбо повысил голос.

— Я предлагаю сохранить ей жизнь, — твёрдо сказала Анфиса. — Если она останется здесь — без лечения, без контроля — она убьёт себя. Не может быть. Может через месяц. Может через неделю. Но она это сделает. Вы этого хотите?

Никто не ответил.

— Она будет ненавидеть нас, — сказал Ярик.

— Будет, — согласилась Анфиса. — Но она будет жива.

Раджа курил в форточку, не оборачивался. Турбо смотрел в пол. Ярик сидел, сжав голову руками.

— Мы должны что-то решить, — сказал Раджа.

— Да, — ответила Анфиса. — И чем быстрее, тем лучше.

— Я согласен, — сказал Раджа.

— Я нет, — сказал Турбо.

— А я не знаю, — прошептал Ярик.

— Тогда подумайте, — сказала Анфиса. — Времени у вас до завтра.

Все замолчали. Катя рисовала, иногда поглядывала на взрослых, но не вмешивалась. Она привыкла, что мама решает сложные вопросы. Мама всегда знала, что делать.

— Завтра я позвоню в клинику, — сказала Анфиса. — Место есть. Главное — ваше согласие.

— И её, — сказал Турбо.

— Её согласие не требуется, — жёстко ответила Анфиса. — Она в остром психозе. Она не может оценивать своё состояние. Решаете вы.

— Это неправильно, — сказал Турбо.

— Это правильно, — ответила Анфиса. — Потому что другого способа её спасти нет.

Дверь комнаты открылась.

Ника стояла на пороге — бледная, в чужом свитере, с зайцем в руках. Она слышала всё. Каждое слово. Каждую паузу. Каждый вздох.

— Я никуда не поеду, — сказала она.

Голос ровный, но в глазах — холод. Такой холод, что Анфиса опустила взгляд.

— Ника, — начал Раджа.

— Нет.

— Ты слышала, что сказала Анфиса, — Раджа пытался говорить спокойно. — Тебе нужна помощь. Настоящая помощь. Не только таблетки. Не только разговоры.

— Я слышала, — ответила Ника. — И сказала — нет.

— Ника, — Ярик подошёл, взял её за руку. — Пожалуйста. Мы не хотим тебя терять.

— А я не хочу терять себя, — Ника выдернула руку. — В той дурке я потеряю всё. Окончательно.

— Это не дурка, — мягко сказала Анфиса. — Это клиника. Там врачи, медсёстры, палаты — обычные, не страшные. Я сама там работаю.

— Я всё равно не поеду.

— Ника, — Турбо шагнул ближе.

— И ты молчи! — Ника посмотрела на него, и в её глазах загорелась злость — та самая, живая, которую они не видели много месяцев. — Вы тут все собрались — решаете за меня, куда меня положить, чем лечить, сколько спать. А меня кто-нибудь спросил?

— Мы спрашиваем, — сказал Раджа.

— Нет, — Ника покачала головой. — Вы не спрашиваете. Вы говорите: «Так надо», «Это правильно», «Ты не можешь решать за себя». А я могу. Я — взрослый человек. Я — медсестра. Я знаю, что со мной происходит. И я знаю, что если вы насильно запихнёте меня в психушку — для меня вас больше не существует.

— Ника, — Ярик побледнел.

— Это не угроза, — сказала Ника. — Это правда. Вы станете для меня чужими. Я закончу лечение — и уеду. В другой город. Навсегда. Без вас.

— Ты не сделаешь этого, — сказал Турбо.

— Проверь.

Она развернулась и ушла в комнату. Дверь закрылась — не хлопнула, просто закрылась.

В зале молчали. Анфиса смотрела в тетрадь. Раджа — в окно. Турбо — на дверь, за которой скрылась Ника. Ярик стоял, сжимая кулаки, и не знал, что делать.

— Что теперь? — спросил он.

— Теперь будем думать, — сказала Анфиса. — Как уговорить её. Потому что без её согласия лечить её бесполезно. Только хуже будет.

— Она не согласится, — сказал Раджа.

— Тогда будем искать другой способ, — ответила Анфиса.

Турбо молчал. Смотрел на дверь, за которой спала — не спала, притворялась — Ника, и думал о том, как сильно он облажался. Как не уберёг. Как не заметил. Как позволил дяде Вите делать с ней всё, что тот хотел.

— Я поговорю с ней, — сказал он наконец.

— Ты? — спросил Ярик.

— А кто, если не я? — Турбо встал и пошёл к двери.

На пороге обернулся.

— Дайте нам минуту, — сказал он и зашёл в комнату.

Дверь закрылась.

Анфиса вздохнула. Раджа затушил сигарету. Ярик сел на стул, положил голову на руки.

Катя рисовала солнце. Большое, жёлтое, лучистое. Оно улыбалось. Взрослые молчали. Взрослые не знали, что будет дальше. Но Катя знала: солнце всегда встаёт. Даже после самой тёмной ночи.