Куколка. | Турбо.

Ника вынырнула из темноты резко, как из ледяной воды.

Она не помнила, как оказалась в кровати. Не помнила, как заснула. Не помнила, сколько прошло времени — минута, час, вечность. Тело горело, голова раскалывалась, но что-то внутри — древний, животный инстинкт — кричало: опасно. Вставай. Бери оружие. Защищайся.

Она села. Мир качнулся, стены поплыли, но она удержалась. Скосила глаза в сторону — на кресле Ярик, спит. Рядом никого. Турбо нет. Значит, он там. На кухне. С ними.

Ника вскочила. Ноги не слушались, она шаталась, цеплялась за стены, но двигалась. Добралась до шкафа, упала на колени. Открыла коробку — ту, что стояла в самом низу, под старыми фотографиями, под письмами, под бабушкиными платками. Коробку, которую никто не трогал. Потому что никто не знал.

Пистолет был тяжёлым. Чёрным. Холодным. Она держала его в руках, когда училась стрелять на пустыре. Она целилась из него в мишени, когда Раджа командовал: «Дыши ровно, на выдохе жми». Теперь он снова был в её руках. Снова нужен.

Ника выпрямилась. Боль ушла — или она перестала её чувствовать. Тело стало чужим, механическим, послушным. Она пошла на кухню — не слыша шагов, не слыша собственного дыхания. Только звук крови в ушах — гулкий, как барабан. Только прицел — перед глазами.

На кухне горел свет. Кто-то сидел за столом — трое. Она видела лица, но не различала их. Они что-то говорили — громко, тревожно. Голоса сливались в один сплошной шум, как радио, которое не можешь настроить, как шипение старого телевизора, как звон в ушах после взрыва.

— Ника, опусти пистолет! — крикнул кто-то. Может, Раджа. Может, Турбо. Она не знала. Не слышала.

Вместо Ярика она увидела дядю Витю. Он сидел на его месте — грузный, красный, с мутными глазами, в засаленном пиджаке, который помнил ещё её детство. Ухмылялся. Кричал что-то — Ника не разбирала слов, только звук. Тот самый звук, который она боялась с детства. С которым просыпалась по ночам. Который преследовал её даже в больнице, даже в коме, даже в самой глубокой тьме, куда она пыталась спрятаться.

— Ты, — прошептала Ника. — Ты.

Она подняла пистолет. Руки не дрожали. Никогда не дрожали, когда это было по-настоящему нужно.

— Ника, не надо! — заорал Турбо, вскакивая. — Не смей!

— Это не он! — крикнул Раджа. — Смотри! Посмотри на него!

Но Ника не слышала. Она видела только дядю Витю. Его красное лицо, его жёлтые зубы, его руки — те самые, которые сжимали её горло. Его глаза — мутные, пьяные, безжалостные.

Она нажала на курок.

Выстрел был громким — оглушительным, как гром. Заложило уши. Стена около головы Ярика — нет, не Ярика, дяди Вити! — раскрошилась, куски штукатурки посыпались на стол, на пол, на тарелки с застывшим омлетом. Дыра — чёрная, глубокая, страшная. Пахло горелой краской и порохом.

Дядя Витя не исчез.

Он смеялся. Ещё громче. Его смех перекрывал звон в ушах, перекрывал крики Раджи и Турбо, перекрывал всё на свете.

— Ника! — голос Турбо прорвался сквозь шум. — Очнись! Это Ярик!

Ника смотрела на дядю Витю. Он сидел, ухмылялся, не моргая. Пиджак засаленный, усы топорщатся, глаза мутные — те самые, которые смотрели на неё, когда он душил её. Которые смотрели, как она задыхается, как лицо синеет, как глаза вылезают из орбит.

— Убью тебя, — сказал дядя Витя. — Ты всё равно никому не нужна.

Пистолет стал тяжёлым — неимоверно тяжёлым, будто свинцовым, будто кто-то повесил на него все её грехи, все её боли, все её попытки умереть. Пальцы разжались, оружие упало на пол — глухо, не выстрелило. Только глухой стук металла о линолеум.

Ника пошатнулась. Перед глазами поплыло — стены, потолок, лица. Всё закружилось, завертелось, понеслось куда-то в темноту. Кровь потекла из носа — тёплая, липкая, алая. Капли упали на пол, на пистолет, на её руки — такие бледные, в шрамах, в бинтах, в свежих ссадинах.

— Ника! — кто-то схватил её за плечи. Она не видела кто — лица расплывались, превращались в пятна, в цветные круги, в ничто.

Только дядя Витя оставался чётким. Он сидел на стуле, ухмылялся, не исчезал. Его глаза горели в полумраке кухни, как угли.

— Смотри, — сказал он. — Смотри, как ты ничтожна.

Ника хотела ответить, что он неправ. Хотела сказать, что она сильная. Что она выжила. Что она ещё поборется. Но слова не пришли. Только темнота. Только пустота. Только падение в чёрную, липкую бездну.

Она падала — медленно, будто во сне. Кто-то подхватил её — тёплые руки, сильные. Пахло табаком и кожей. Она узнала этот запах. Всегда узнавала. Даже когда ненавидела. Даже когда пыталась забыть.

Упала. Не больно. Её держали. Не отпускали.

— Держись, — сказал Турбо. — Держись, слышишь?

Ника не слышала. Но рука — та, что была ещё живой — сжала его пальцы. Слабо. Едва заметно. Но сжала. Словно хотела сказать: «Я здесь. Я ещё здесь. Не отпускай».

Ярик сидел под столом. Он не помнил, как там оказался. Пуля прошла в сантиметре от его головы — он слышал, как она просвистела, как ударила в стену. Свист, потом удар, потом тишина. Ещё немного — и всё. Конец. И он бы даже не понял, что умер.

— Ярик, вылезай, — сказал Раджа, наклоняясь.

— Она стреляла в меня, — прошептал Ярик, глядя в одну точку. — Она стреляла в меня.

— Она стреляла не в тебя, — сказал Турбо, держа Нику на руках. — Она стреляла в того, кого видела.

— В дядю Витю? — голос Ярика дрожал.

— В дядю Витю, — подтвердил Турбо. — Она видела дядю Витю.

Ярик выполз из-под стола. Сел на пол, прислонился к стене. Не мог подняться — ноги не держали. Смотрел на дыру в стене. На кровь на полу. На пистолет, который всё ещё лежал там, где упал. На сестру на руках у Турбо — бледную, без сознания, с красной полосой под носом.

— Что с ней? — спросил он.

— Отключилась, — сказал Турбо. — Кровь из носа. Наверное, давление. Или сотрясение. Или просто... просто всё сразу.

— Нужен врач, — сказал Раджа. — Нормальный врач.

— Есть одна знакомая, — сказал Раджа. — Работает в частной клинике. Не задаёт лишних вопросов. Всякое видела.

— Кто? — спросил Турбо, поднимая голову.

— Знакомая, — ответил Раджа. — Не важно кто. Главное, что она нам поможет.

Турбо смотрел на него секунду, другую. Потом кивнул. Не стал спрашивать дальше — сейчас не время. Но запомнил. Раджа что-то не договаривал. Как всегда.

— Поехали, — сказал Турбо.

Они вышли из квартиры. Турбо нёс Нику на руках — легко, будто ребёнка. Она была почти невесомой — водолазка, джинсы, кожа да кости. Ярик закрыл дверь — руки дрожали, ключ не попадал в замок. Раджа открыл ему, помог. Положил руку на плечо.

— Дыши, — сказал Раджа. — Она жива. Мы её вытащим.

— А если нет? — спросил Ярик. — Если мы не успеем?

— Успеем, — сказал Раджа. — Я не позволю ей умереть. Не в этот раз.

В машине Ника лежала на заднем сиденье, голова на коленях у Турбо. Он держал её за руку — сжимал, не отпуская. В зеркале заднего вида мелькнул её силуэт — маленькая, худая, уставшая, с синяками на лице и кровью, которая уже засохла под носом.

— Держись, — прошептал Турбо. — Пожалуйста. Держись. Ты сильная. Ты всегда была сильной.

Ника не отвечала. Машина ехала по ночному городу — пустые улицы, редкие фонари, спящие дома. Раджа вёл машину — быстро, уверенно, не нарушая правил. Турбо смотрел в окно.

— Кто она? — спросил он ещё раз.

— Кто?

— Та знакомая. Врач.

— Анфиса, — ответил Раджа. — Доверять можно.

— Откуда ты её знаешь?

— Давно. По работе пересекались. — Раджа помолчал. — Не бойся. Она не подведёт.

Турбо кивнул. Не стал спрашивать дальше. Чувствовал, что Раджа не договаривает, но сейчас было не до того. Сейчас была Ника. Её дыхание, её пульс, её рука в его руке.

Машина свернула в тёмный переулок. Впереди горела вывеска частной клиники — неярко, почти незаметно. Раджа припарковался, заглушил двигатель.

— Приехали, — сказал он.

Ника лежала неподвижно. Но дышала. И это было главное.