Куколка. | Турбо.

Ника проснулась от того, что за окном только начинало светать.

Серая, мутная заря пробивалась сквозь щели в шторах, ложилась на потолок бледными полосами. В комнате было тихо — только дыхание спящих за стеной. Ника не знала, сколько времени. Может, пять утра. Может, шесть. Она не спала — проваливалась в беспамятство, выныривала, снова проваливалась. Тело ныло так, что каждый вдох отдавался болью в рёбрах, в животе, в шее — там, где вчера были пальцы дяди Вити.

Она лежала, смотрела в потолок и считала вдохи. Раз. Два. Три. Четыре. Боль была тупой, ноющей, не отпускала ни на секунду. Голова гудела, в висках стучало — сердце, наверное, пыталось вырваться из груди. Ника осторожно приподнялась, села на кровати. В комнате было темно. На кресле — Ярик, свернувшийся калачиком, укрытый старым пледом, спал. На полу — Турбо, всё там же, прислонившись спиной к кровати, его голова лежала на подушке, руки сложены на груди. Они спали.

Ника смотрела на Турбо. Его лицо было бледным, уставшим — он почти не спал всю ночь, ворочался, вздыхал. Свет от уличного фонаря падал на его скулы, делая черты ещё резче, ещё острее. Ника протянула руку, хотела коснуться его волос — и не стала. Убрала руку. Побоялась. Подумала — вдруг проснётся, вдруг снова посмотрит на неё так, как тогда, в туалете. С отвращением.

Она этого не переживёт.

Надо было встать. Тело ныло, каждое движение давалось с трудом — она хромала, переставляя ноги, держась за стены. В туалете умылась холодной водой — обожгло разбитую губу, защипало ссадины на лице. Посмотрела в зеркало. Синяки — на скуле, на подбородке, на шее. Глаза красные, опухшие, под ними круги — чёрные, глубокие, как у покойницы.

— Ничего, — сказала она себе. — Бывало и хуже.

На кухне было тихо. Холодильник гудел — старый, советский, с облупившейся эмалью, с магнитиком в виде слона, который помнил ещё маму. Ника открыла дверцу — холодный воздух обдал лицо, принёс облегчение на секунду. Яйца, молоко, масло — остатки вчерашнего ужина, который она не ела. Она достала всё, поставила на стол.

Руки дрожали. Она разбила яйца в миску — одно, второе, третье. Скорлупа попала в белок — она выловила пальцами, оставляя кровавые разводы на пальцах. Порезы на руках болели — старые и свежие, все сразу. Взбила вилкой — неудобно, плохо, но сил на венчик не было. Добавила молоко, соль — на глаз, как учила мама. Смесь получилась жидкой, бледно-жёлтой.

Ника поставила сковородку на плиту, включила газ — и села на табурет.

Живот болел так, что трудно было сидеть прямо. Она согнулась, обхватила руками, прижалась животом к коленям. Водолазка натянулась на гематоме — больно, но она не сняла. Не могла. Не сейчас. Не здесь.

Достала сигареты. Вишнёвые — те самые, которые любила когда-то, которые пахли детством и свободой. Пачка была почти пустой, смятой, из кармана джинсов. Ника закурила, сделала глубокую затяжку. Лёгкие обожгло — и снова боль, тупая, ноющая, где-то глубоко в груди. Она закашлялась, зажала рот рукой, чтобы не разбудить парней.

Пар поднимался к потолку, таял в сером утреннем свете. Ника курила, смотрела в окно. За стеклом — двор, старые тополя, скамейка, на которой они с Ариной сидели когда-то, болтали ногами и смеялись. Другая жизнь. Чужая. Которую отняли. Или она сама от неё отказалась — не важно.

Сковородка разогрелась. Масло зашипело, запахло жареным — уютно, по-домашнему, почти как в детстве. Ника встала — резко, голова закружилась, в глазах потемнело. Она успела ухватиться за столешницу, за край, за что-то, что держало её на ногах.

Не падать. Только не падать.

Перед глазами плыли круги. Тёмные, красные, зелёные — как синяки на её теле. Плита была рядом, совсем рядом. Ника вылила смесь на сковородку — жидкая, бледная, она расплылась по горячему маслу, зашипела, за пузырилась. Ника поставила миску на стол и снова схватилась за столешницу.

— Не отключайся, — прошептала она. — Не смей.

Она не знала, кому это говорит — себе или телу, которое отказывалось слушаться. В глазах темнело. Сознание уплывало — к потолку, к окну, к темноте за веками, где нет боли, нет страха, нет ничего. Она сжала столешницу так, что побелели костяшки. Дышать. Просто дышать.

— Ника? — голос Турбо, хриплый со сна. Где-то далеко, будто из другого мира. — Ты чего?

Она слышала — и не слышала. Слова расплывались, теряли смысл, превращались в шум, в гул, в белую пустоту. Хотела ответить, что готовит завтрак, что всё нормально, что не надо волноваться, — но язык не слушался. Губы шевелились — звука не было.

— Ника? — повторил Турбо, голос стал ближе, тревожнее.

Она пошатнулась. Потеряла равновесие. Тело обмякло, ноги подкосились — она падала, медленно, будто во сне, будто в вату. Мир перевернулся — потолок стал полом, пол — потолком.

А потом — темнота.

Турбо вошёл на кухню — и замер. Ника стояла у плиты, но её шатало, как дерево на сильном ветру. Она держалась за столешницу, сжимала её так, будто та была последней опорой в жизни. Лицо белое — белее стен, белее скатерти, белее всего, что он видел. Глаза пустые, взгляд уходит куда-то внутрь, в себя, в ту самую пропасть, из которой не возвращаются.

— Ника? — позвал он осторожно.

Она не ответила. Даже не повернула голову.

Турбо шагнул ближе. Сковородка шипела, омлет подгорал, запахло горелым. Он выключил газ одной рукой — вторая всё ещё тянулась к ней.

— Ника, ты слышишь меня?

Ника не ответила.

И вдруг — её ноги подкосились.

Она падала — без крика, без звука, просто обмякла, как тряпичная кукла, которую бросили на пол. Турбо рванул вперёд, успел подхватить — до того, как она ударилась головой о плиту. До того, как упала на кафельный пол. Она была лёгкой — слишком лёгкой, почти невесомой, как перо.

Он прижал её к себе, опустился на корточки, не отпуская. Ника лежала на его руках — бледная, с синяками на лице, с разбитой губой, с синими пальцами, которые ещё минуту назад сжимали столешницу.

— Ника! — он тряс её за плечи. — Ника, очнись!

Она не открывала глаза.

— Ярик! — заорал Турбо, не оборачиваясь. — Ярик, вставай немедленно!

Ярик влетел на кухню — сонный, взлохмаченный, натягивая футболку на ходу. Увидел Нику на руках у Турбо — бледную, без сознания, с синяками на шее. Замер. Сердце остановилось на секунду.

— Что... — начал он.

— Не знаю, — ответил Турбо, не отрывая взгляда от Ники. — Я зашёл — она стояла, потом шатнулась, потом упала. Я подхватил.

Ярик опустился на колени рядом. Взял её за руку — холодную, тонкую, в бинтах и свежих царапинах. Нащупал пульс — слабый, неровный, слишком частый. Как у загнанной птицы.

— Она дышит? — спросил он, хотя сам чувствовал — да, дышит.

— Да, — сказал Турбо. — Но плохо.

— Что нам делать? — Голос Ярика дрожал.

— Отнеси её в комнату, — сказал Турбо. — Я позвоню Радже.

— Чем он поможет?

— У него есть знакомые врачи. Те, кто не задают вопросов.

Ярик кивнул. Турбо поднял Нику на руки — легко, будто ребёнка. Пронёс через коридор, уложил на кровать, поправил подушку, накрыл одеялом. Ярик сидел рядом, сжимал её ладонь, гладил холодные пальцы.

— Дыши, сестрёнка, — шептал он. — Только дыши. Пожалуйста. Не уходи. Не смей.

Ника дышала — слабо, поверхностно, почти беззвучно, но дышала. Не приходила в себя.

Турбо выскочил в коридор, схватил телефон. Набрал номер Раджи — трубку сняли после второго гудка. Голос Раджи был сонным, но встревоженным — он всегда просыпался от первого звонка.

— Раджа, — сказал Турбо, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Приезжай. Срочно. К Ярику.

— Что случилось?

— Ника отключилась. Не просыпается. И она... — Турбо замолчал, сжал трубку так, что пластик затрещал. — Она избита. Сильно. Дядя её. Вчера... Я пришёл, он душил её. А сегодня она упала. Не знаю, что с ней.

— Я понял, — сказал Раджа. — Буду через полчаса.

Турбо бросил трубку на рычаг. Постоял секунду, успокаивая дыхание. Вернулся в комнату. Ярик сидел на кровати, держал Нику за руку, гладил её волосы — спутанные, тусклые, с запахом дыма и лекарств.

— Раджа едет, — сказал Турбо.

— Хорошо, — ответил Ярик, не поднимая головы.

Турбо сел на пол рядом с кроватью. Взял Нику за другую руку — холодную, тонкую, с бинтами на запястьях. Сжал осторожно.

— Не умирай, — прошептал он. — Ты слышишь, Ника? Не умирай. Пожалуйста. Я не переживу. Не в этот раз. Не после всего.

Ника не отвечала. Лежала неподвижно, бледная, с синяками на лице. Но дышала. Ещё дышала.

Ярик сидел на кресле, сжав её руку в своей. Плечи тряслись. Он не плакал — не мог.

— Я виноват, — сказал он. — Я не должен был оставлять её одну. Она говорила, а я не верил. Я думал — придумывает. Думал — хочет внимания. А она...

— Не надо, — перебил Турбо. — Сейчас не надо. Она жива. Мы её вытащим.

Они замолчали. В комнате было тихо — только часы тикали на стене, только Ника дышала — слабо, едва слышно.

На кухне догорал омлет. Сковородка остывала на плите. Сигарета Ники догорела до фильтра, тлела в пепельнице, наполняя квартиру запахом вишни.

В окно светило солнце.

Новый день начинался — без неё. Но она была здесь. Ещё здесь.

Турбо сжал её руку. Не отпускал.