Куколка. | Турбо.

Ника отключилась не сразу.

Сначала была темнота перед глазами — та, что приходила каждый раз, когда дядя Витя сжимал её горло. Кислород переставал поступать, мозг отправлял сигналы тревоги, но тело уже не слушалось. Она падала на пол, хватала ртом воздух, ждала, пока лёгкие наполнятся. Ждала, пока сознание вернётся.

В этот раз оно не возвращалось.

Она помнила только обрывки. Турбо, который стоит над дядей Витей, кулаки в крови. Турбо, который поворачивается к ней. Турбо, который что-то говорит — она не слышала, уши заложило, звуки доносились будто из-под толщи воды. Потом — темнота. Липкая, густая, бесконечная.

«Галлюцинации, — подумала Ника, проваливаясь. — Мозг решил сжалиться. Решил показать того, кого я хочу увидеть. Турбо не мог прийти. Не мог защитить. Он же... Он же не любит меня. Он смотрел с отвращением. Он ушёл. Он не вернулся».

Но мозг не слушал. Снова показывал Турбо — уже вблизи, большим, тёплым, пахнущим табаком и кожей. Руки, которые подхватывают её с пола — сильные, осторожные, будто она могла рассыпаться от одного неловкого движения. Руки, которые несут её в комнату. Руки, которые кладут её на кровать, поправляют подушку.

«Это не он, — повторяла Ника, пока сознание ускользало. — Это не он. Это не может быть он. Он же... Он же смотрел на меня с отвращением. Он не стал бы...»

Провал.

Турбо отнёс её в комнату. Она была лёгкой — слишком лёгкой, худая, бледная, с запахом крови и страха. Весила как ребёнок — хотя когда-то была сильной, здоровой, с крепкими руками медсестры, которые держали пистолет. Он положил её на кровать, поправил подушку. Водолазка была чёрной, мокрой от пота, въелась в тело. Он знал, что под ней — синяки. Видел огромную гематому на животе. Видел, но не разглядел — тогда было не до того. Теперь — теперь он должен был осмотреть. Понять, насколько серьёзно. Понять, сколько раз он ударил. Понять, не нужно ли вызывать скорую.

Руки дрожали, когда он тянул водолазку вверх. Материя липла к телу, не хотела отпускать — тёмная, плотная, спасительная. Турбо тянул осторожно — боялся сделать больно, боялся увидеть. Но должен был. Должен был знать, что сделал с ней этот человек. Человек, который был её родственником. Кровь.

И он увидел.

Синяки. Везде. На груди, на рёбрах, на плечах, на ключицах — старые, жёлтые, зелёные, почти зажившие, и новые — фиолетовые, багровые, с чёткими отпечатками пальцев. Следы его ладоней — на её теле, на том, что он топтал и уничтожал. И огромная гематома на животе — тёмно-фиолетовая, почти чёрная, с жёлтыми краями, от рёбер до пупка. Такая большая, что сердце остановилось.

Турбо замер. Смотрел. В груди что-то оборвалось, сжалось, заледенело. Он многое видел в жизни — кровь, смерть, разорванные пулями тела, переломанные кости, ножи в животах своих пацанов. Но это было другим. Это была не война, не разборки, не враги. Это был один человек, который систематически уничтожал другого. День за днём, час за часом. Человек, который должен был защищать. Который должен был оберегать. Который был родственником. Семьёй.

«Я убью его, — подумал Турбо. — В следующий раз — убью. Не пожалею».

Ника дышала тяжело, хрипло. Каждый вдох давался с трудом, выдох — со свистом. Турбо наклонился, приложил ухо к её груди — дыхание было неровным, с хрипами, будто что-то мешало лёгким расправляться. Может, удар пришёлся в грудь. Может, ребро сломано. Может, лёгкое задето — ушиб, кровь, не дай бог, пневмоторакс. Он не знал. Он не врач.

«Не дай бог, — подумал Турбо. — Если что-то с лёгкими...»

Он не договорил. Мысль оборвалась.

Ника вдруг перестала хрипеть. Тишина — резкая, пугающая, громче любого крика. Турбо схватил её за плечо, потряс.

— Ника! Ника, слышишь меня?

Она не отвечала. Лежала неподвижно, бледная, с синяками на шее — следами пальцев, которые сжимали горло. Турбо нащупал пульс — был. Слабый, неровный, почти неощутимый, но был. Жива. Ещё жива.

Отключилась.

Он не знал — от боли, от удушья, от того, что тело больше не могло терпеть. Организм сам решил вырубить сознание, чтобы спасти то, что осталось. Выдохнул. Трясущимися руками поправил водолазку — натянул обратно, спрятал синяки, спрятал гематому, спрятал всё, что нельзя было показывать. Накрыл Нику одеялом — старым, байковым, которое помнило её детство.

Сел на пол, прислонился спиной к кровати. Не мог смотреть на неё — смотрел в стену. Зелёные цветочки на старых обоях расплывались перед глазами, превращались в пятна. Где-то в груди — там, где он думал, ничего нет, — разгоралось что-то горячее, тяжёлое, невыносимое.

В коридоре хлопнула дверь.

Турбо не пошевелился. Знал, кто пришёл.

— Ника? — голос Ярика, взволнованный, срывающийся. — Ника, что случилось? Турбо сказал... Он сказал, что...

Ярик заглянул в комнату — и замер. Увидел Турбо на полу — уставшего, бледного, с разбитыми костяшками, с чужой кровью на пальцах. Увидел Нику на кровати — бледную, неподвижную, в чёрной водолазке, которая больше не могла ничего скрыть. На её шее — следы пальцев. Красные, воспалённые, страшные. Он не мог их не заметить. Никак.

— Что? — спросил он. — Что это?

— Дядя Витя, — сказал Турбо, не поднимая головы. — Он душил её. Когда я пришёл.

— Он... — Ярик не договорил. Сел на пол рядом с Турбо, закрыл лицо руками. Плечи его дрожали.

— Я не верил ей, — прошептал он. — Она говорила, а я... я думал, что она придумывает. Думал, что ей нужно внимание. Что она врёт, чтобы я остался дома. Что она манипулирует. Как тогда, когда резала вены. Я думал, что она снова хочет...

— Она не врала, — сказал Турбо. Голос ровный, без эмоций. Но внутри всё кипело.

— Я знаю, — ответил Ярик. — Теперь знаю.

Ника пошевелилась. Вздохнула — тихо, слабо, без хрипов. Не открыла глаза. Только рука дёрнулась — будто она хотела кого-то схватить, но не нашла. Турбо повернулся, посмотрел на неё. На её лицо — бледное, в синяках, с разбитой губой. На её руки — в царапинах, в старых шрамах, в свежих порезах, которые она прятала под бинтами. На её веки — опухшие, красные, она плакала во сне, даже когда не просыпалась.

— Она отключилась, — сказал он. — Я не знаю, что с ней.

— Врача? — спросил Ярик, поднимая голову. Глаза красные, опухшие.

— Не надо, — Турбо покачал головой. — Она не потерпит. Не захочет. И потом, что мы скажем? Что её избил родной дядя? Кто поверит?

— А если что-то серьёзное? Если у неё ребра сломаны? Если лёгкие?

— Тогда поедем в больницу. Сами. Без врачей.

— Как — без врачей? — Ярик не понимал.

— Сами. В смысле, я отвезу. В знакомую. Там есть свои люди. Никто не будет задавать лишних вопросов.

Ярик кивнул. Не знал, что делать. Смотрел на сестру, на её лицо — такое беззащитное, такое живое, такое — его. Единственное, что у него осталось.

— Я не должен был оставлять её одну, — сказал он. Голос сломался на полуслове.

— Не должен, — согласился Турбо. — Но оставлял.

— Я... — Ярик запнулся. — Что мне теперь делать?

— Быть рядом, — ответил Турбо. — И верить ей. Даже когда кажется, что она врёт. Даже когда кажется, что она придумывает. Даже когда ты устал и тебе плевать. Потому что если ты не поверишь — некому будет.

Они сидели до вечера — Турбо на полу, прислонившись к кровати, Ярик в кресле, сжавшись в комок. Молчали. Смотрели на Нику — она спала, вздрагивала, иногда стонала, иногда открывала рот, будто хотела что-то сказать, но не могла. Водолазка задиралась — Турбо поправлял, прятал синяки. Ярик отводил глаза. Не мог смотреть.

Когда Ника открыла глаза, было темно. За окном — ночь, глубокая, тихая, беззвёздная. В комнате горел тусклый ночник — Ярик включил, когда совсем стемнело. На кресле — Ярик, спит, уронив голову на плечо, сжав кулаки во сне. На полу — Турбо, тоже спит, прислонившись спиной к кровати, его голова лежала рядом с её рукой — близко, почти касаясь.

Ника смотрела на него. На его лицо — уставшее, бледное, с тёмными кругами под глазами. На его руки — разбитые, в чужой крови, но бережно сложенные на коленях. На его волосы — тёмные, мягкие, пахнущие дымом.

«Он пришёл, — подумала Ника. — Он правда пришёл. Не галлюцинации».

Она протянула руку — осторожно, боясь разбудить. Коснулась его волос — мягкие, тёплые, живые. Турбо не проснулся. Только вздохнул во сне — глубоко, спокойно. Ника убрала руку. Улыбнулась — слабо, краешками губ.

— Спасибо, — прошептала она.

Не знала, услышал ли. Но сердце — там, где долго было пусто и холодно, — вдруг дрогнуло. Слабо, едва заметно — как первый луч солнца после долгой зимы. Или как надежда, которую убивали много раз, но она всё равно выживала.

Ника закрыла глаза. В темноте за веками — его лицо. Не то, которое смотрело с отвращением. То, которое было сейчас — уставшее, но живое. То, которое пришло. Которое защитило.

Она провалилась в сон — без кошмаров, без криков, без дяди Вити. Просто темнота, тишина и где-то рядом — он. Турбо. Который защитил.

Который пришёл.

Который, может быть, несмотря ни на что — остался.

Она не знала, что будет завтра. Не знала, проснётся ли с синяками, с болью, с пустотой. Не знала, вернётся ли дядя Витя — Турбо сказал, что не вернётся, но Турбо не может быть рядом всегда.

Но сегодня — сегодня она была жива.

И это было главное.