Куколка. | Турбо.

Неделя прошла как в тумане.

Ника перестала считать дни. Они слились в один бесконечный серый поток — утро, день, вечер, ночь. Она вставала, когда дядя Витя начинал стучать по двери, готовила ему есть — ненавидела себя за это, но не могла отказать. Боялась. Боялась его рук, его кулаков, его ног, которыми он бил её каждый день. Боялась криков, от которых закладывало уши. Боялась, что однажды он не остановится.

Ярик не верил.

— Он бьёт меня, — сказала Ника на второй день. Сидела на кухне, сжимала кружку с чаем, не пила. Рукава водолазки спущены до самых запястий, даже в жару.

— Кто? — спросил Ярик, не глядя.

— Дядя Витя.

— Дядя Витя? — Ярик усмехнулся. — Ты что, придумываешь? Он же старый, больной. Он не может.

— Может, — сказала Ника. — Он бьёт меня каждый день, когда тебя нет.

Ярик посмотрел на неё с сомнением, потом с раздражением.

— Ника, ты опять? Опять придумываешь себе проблемы? Тебе лишь бы внимание. Тебе лишь бы кто-то жалел.

— Я не придумываю, — тихо сказала Ника.

— Тогда покажи синяки, — сказал Ярик. — Сними водолазку.

Ника молчала. Не могла снять. Не сейчас. Не при нём.

— Вот видишь, — сказал Ярик. — Врёшь.

Он ушёл. Хлопнул дверью. Ника осталась одна.

Дядя Витя был на кухне, пил чай, смотрел телевизор. Когда Ярик ушёл — ухмыльнулся.

— Никто не верит, да? — спросил он. — Не верит, что старый дядя может обидеть такую девочку.

Он встал, подошёл к Нике, схватил за волосы.

— Не трогай меня, — прошептала Ника.

— А то что? Пожалуешься брату? Он не верит.

Удар пришёлся в лицо. Не сильный — он экономил силы, растягивал удовольствие.

Ника ходила в водолазке и джинсах даже когда на улице было плюс тридцать. Водолазка стала её второй кожей — чёрной, толстой, спасительной. Она скрывала то, что нельзя было показывать. Синяки на руках — фиолетовые, жёлтые, зелёные, одни проходили, другие появлялись. Гематомы на животе — большие, тёмные, от которых ныло при каждом движении. Следы на шее — от пальцев, от ладони, когда он душил её.

Дядя душил почти каждый день.

Ему нравилось смотреть, как она задыхается. Как хватает ртом воздух, как лицо краснеет, потом синеет, как глаза вылезают из орбит. Он останавливался в последний момент — когда она уже почти теряла сознание.

— Умрёшь — кто узнает? — говорил он. — Скажу, сама повесилась. У тебя уже была попытка, врачи подтвердят.

Ника не отвечала. Не могла. Только дышала — с хрипом, со свистом, с болью.

Водолазка скрывала следы. Следы на шее — под воротник. Следы на руках — под рукава. Следы на животе — никто не смотрел.

Ярик пропадал с пацанами. Возвращался поздно, уходил рано. Не смотрел на Нику. Не замечал, что она почти не ест, что синяки под глазами стали ещё глубже, что взгляд стал пустым, как у куклы.

Дядя Витя ждал в зале.

— Сегодня без ударов, — сказал он. — Не хочу руки пачкать.

Он схватил её за горло.

Ника едва держалась в те моменты, когда он её душил. Легкие горели, в глазах темнело, перед сознанием проплывали картинки — детство, мама, папа. Она думала: «Может быть, сейчас. Может быть, он не остановится». Он останавливался. Отпускал. Пил чай, смотрел телевизор, храпел на диване.

Ника ползала в свою комнату, закрывала дверь, падала на кровать. Не плакала — сил не было. Просто лежала, дышала, ждала завтрашнего дня. Завтрашнего удара.

В пятницу у Ярика должны быть кассеты. Турбо обещал забрать — старые фильмы, которые они смотрели в качалке. Ярик сказал: — Я ухожу, Ника отдаст. Дверь открыта.

Турбо не хотел идти. Но кассеты нужны были Вове — заказчик заплатил, дело срочное. Он поехал, поднялся на третий этаж, толкнул дверь.

И услышал крик.

Нет — не крик. Хрип. Кашель. Звук того, как кто-то задыхается.

Турбо не разулся. Рванул в зал.

Дядя Витя держал Нику у стены. Она стояла на носочках, потому что он приподнял её, оторвал от пола. Его рука сжимала её горло, пальцы впивались в кожу, лицо было красным от напряжения. Ника царапала его руки — слабо, без надежды, просто потому, что не могла не царапать. Лицо её посинело, глаза вылезли из орбит, изо рта текла слюна с кровью — разбила губу, прикусила язык, неважно.

— Отпусти, — сказал Турбо. Голос был тихим, страшным.

Дядя Витя обернулся. Увидел его — высокого, широкого, с горящими глазами. Не испугался.

— Ты кто? — спросил он.

Турбо не ответил. Схватил его за плечо, отбросил от Ники — так, что дядя Витя отлетел к стене, ударился затылком, охнул. Ника осела на пол — медленно, как подкошенная. Кашляла, хрипела, давилась слюной с кровью. Водолазка задралась на животе — большая гематома, тёмно-фиолетовая, с жёлтыми краями, от ребер до пупка.

Турбо увидел. Замер на секунду.

Потом вцепился в дядю Витю.

Первый удар пришёлся в лицо — так, что из носа брызнула кровь. Второй — в челюсть, с треском. Дядя Витя упал, но Турбо не остановился — ударил снова, в живот, в грудь, в лицо, туда, откуда кровь текла быстрее.

— Ты, — сказал Турбо, сжимая его пальцы на горле. — Ты ещё раз тронешь Нику — я тебя живьём закопаю. Ты понял?

Дядя Витя хрипел — так же, как минуту назад хрипела Ника. Кивал, боялся. Турбо ударил ещё раз — в скулу, отбивая охоту сопротивляться.

— Ты понял?

— Да, — прохрипел дядя Витя. — Да, понял.

— Вали отсюда, — сказал Турбо. — Чтоб я тебя здесь больше не видел. Никогда.

Дядя Витя поднялся, шатаясь, держась за стену. Нос разбит, губа рассечена, глаз заплыл. Он посмотрел на Нику — та сидела на полу, кашляла, сжимала горло. Посмотрел на Турбо — и вышел. Хлопнула входная дверь.

Турбо опустился перед Никой на колени.

— Жива? — спросил он.

Ника не ответила. Кашляла, давилась, сплёвывала кровь.

— Жива? — повторил Турбо.

— Жива, — прошептала она.

Турбо взял её за плечи, помог сесть ровнее. Поправил водолазку — спрятал живот, спрятал гематому. Посмотрел на её руки — в царапинах, в синяках, в старых шрамах. На шею — следы от пальцев.

— Почему ты не сказала? — спросил он.

— Кому? — Ника усмехнулась — слабо, сквозь кашель. — Ярику сказала. Он не поверил.

— А мне?

— А ты кто?

Турбо молчал. Смотрел на неё — на её лицо, бледное, в синяках, с разбитой губой. На глаза — красные, сухие, пустые.

— Я не знал, — сказал он.

— А теперь знаешь.

Ника встала — покачнулась, Турбо поддержал. Она отстранилась.

— Спасибо, — сказала она. — Я сама.

Она пошла в ванную — шатаясь, держась за стену. Закрыла дверь. Включила воду.

Турбо стоял в коридоре, сжимал кулаки. Смотрел на закрытую дверь. Слушал, как она плачет — тихо, сквозь шум воды. Не вошёл. Не постучал.

Вышел на лестничную клетку. Достал сигарету, закурил. Руки дрожали.

— Убью, — сказал он себе. — Если ещё раз увижу — убью.

Он знал, что не убьёт. Не сейчас. Сначала нужно вылечить её. А потом — потом разберётся.

Ника вышла из ванной через час. Водолазка та же, джинсы те же. Только волосы мокрые — она мыла голову, чтобы не думать.

Турбо всё ещё стоял в коридоре. На часах — вечер. Он должен был уехать, отдать кассеты, забыть, уйти. Не ушёл.

— Ярик вернётся поздно, — сказала Ника.

— Я подожду, — ответил Турбо.

— Не надо.

— Надо.

Они сели на кухне. Ника вскипятила чайник, налила Турбо, себе. Смотрели друг на друга через стол. Молчали.

— Ты сильно избил его, — сказала Ника.

— Мало, — ответил Турбо.

— Спасибо.

— Ты уже говорила.

Ника пожала плечами — разбитое, больное. Водолазка натянулась на синяках.

— Он не вернётся? — спросила она.

— Не вернётся, — сказал Турбо. — Я не дам.

Ника кивнула. Допила чай, поставила кружку.

— Кассеты на полке, — сказала она. — Забери.

— Успеется, — ответил Турбо.

Он сидел, смотрел на неё. В его глазах не было отвращения — только усталость и что-то ещё, чему она боялась дать имя. Ника отвела взгляд.

— Я пойду, — сказала она.

— Иди.

Она ушла в свою комнату. Закрыла дверь.

Турбо сидел на кухне, пил остывший чай, смотрел в окно. Не уходил — пока не вернулся Ярик. Сказал ему несколько слов — тихих, страшных. Ярик побледнел, хотел что-то ответить — не смог.

Турбо ушёл.

Ника слышала, как закрылась дверь. Лежала в темноте, смотрела в потолок. Дышала.

Водолазку не сняла. Даже когда спать.

Боялась.