Куколка. | Турбо.

Дядя Витя приехал к обеду.

Ника была дома одна — Ярик ушёл в качалку с утра, не сказал когда вернётся. Она не стала его ждать. Не стала звонить. Сама открыла дверь на стук — тяжелый, уверенный, будто он здесь хозяин.

Дядя стоял на пороге — высокий, грузный, в чёрном плаще, под которым виднелся засаленный пиджак. Лицо красное, глаза мутные — пьян. Он всегда был пьяным, сколько Ника себя помнила. От него разило перегаром так, что можно было задохнуться — дешёвым самогоном, кислой капустой, потом. Ника сразу вспомнила детство — папа и дядя Витя на кухне, громкие голоса, мама плачет в спальне. Она тогда пряталась под одеялом и затыкала уши, чтобы не слышать.

— Здравствуй, племянница, — сказал дядя Витя, входя без приглашения. Он тяжело дышал — каждый выдох пах спиртным и чем-то кислым, гнилым. — Ну, показывай, как тут живёшь.

Ника провела его в зал. Молча. Слова застревали в горле, она боялась, что если откроет рот, то её вырвет — от запаха, от страха, от детских воспоминаний. Дядя сел на диван — плюхнулся, чуть не промахнулся, задел журнальный столик, сбросил газету на пол. Не извинился. Откинулся на спинку, расстегнул плащ, тяжело вздохнул.

— Есть чего поесть? — спросил он, не глядя на неё. — С дороги голодный, как зверь.

Ника стояла у двери, держась за косяк. Пальцы побелели.

— Я не готовила, — ответила она. Голос был ровным, чужим. — Хлеб есть, чай.

— Чай? — дядя Витя скривился, повернул голову. В его мутных глазах мелькнуло раздражение. — Ты что, гостью встретить не могла? Я к тебе за тысячу километров, а ты — хлеб и чай? Хозяйка, блядь.

Ника промолчала. Смотрела в стену, на старые обои, на фотографию родителей в рамке. Папа улыбался. Дядя Витя был похож на него — те же скулы, тот же разрез глаз. Но в папе было что-то тёплое, а в этом — только холод и злоба.

— Давай, шевелись, — сказал дядя Витя, повышая голос. — Картошки нажарь, яичницу, что-нибудь. У тебя есть яйца?

Ника не ответила. Не пошевелилась.

— Я с тобой говорю, — голос его стал громче, резче. — Ты глухая?

— Я слышу, — сказала Ника. — Я не буду готовить.

Дядя Витя посмотрел на неё с удивлением — будто не ожидал, что она может отказать. Потом с неприязнью, с брезгливостью, с чем-то ещё, от чего у Ники похолодело внутри.

— Это что за разговор? — он приподнялся на диване. — Я тебе кто? Дядя! Ты должна меня уважать. Твой отец всегда уважал старших, а ты — паршивая девка, которая... — он запнулся, не договорил. Мотнул головой, будто отгонял какую-то мысль.

Встал с дивана. Тяжело, опираясь рукой о подлокотник, кряхтя. Ника не отступила. Смотрела прямо, хотя внутри всё дрожало.

— Ты чего на меня смотришь? — заорал он. — Ты! Дрянь!

Крик. Громкий, злой, режущий уши. Ника вздрогнула — невольно, тело отреагировало раньше, чем голова. Она сжала кулаки, вцепилась ногтями в ладони.

Вспомнила — папа и дядя Витя на кухне, она маленькая, сидит под столом. Папа орет: «Не лезь!», хлопает дверью, дядя Витя кричит в ответ. Мама зажимает ей уши, шепчет: «Не слушай, доченька, не слушай». Ника тогда слушала. Запоминала. Каждое слово.

— Ты такая же, как твоя мать, — бормотал дядя Витя, приближаясь. — Ничего не умеешь, только ноги раздвигаешь. Я слышал про тебя, Ника. Слышал, чем ты тут занимаешься. Весь город говорит, какая ты...

Ника перестала слышать слова. Только звук — громкий, страшный. Голоса из детства. Она закрыла глаза — и снова увидела папу, который стоит между ней и дядей Витей. Папа кричит: «Не тронь её!», а дядя смеётся.

— Ты слушаешь, когда с тобой говорят? — Дядя Витя шагнул к ней, дыша перегаром. — Смотри на меня, когда я с тобой разговариваю!

Ника подняла глаза. В его взгляде — злоба. И что-то ещё — то, от чего стало страшно. Не тот страх, когда боишься за свою жизнь. Тот, древний, детский, когда ты маленькая, а взрослый — большой, и ты не можешь защититься. Когда некуда бежать, некому позвонить, никто не придёт.

— Иди на кухню, — сказал дядя Витя. — И сделай мне жрать. Быстро. Не заставляй меня повторять.

— Нет, — сказала Ника. Голос не дрожал. Это было единственное, чем она могла гордиться в эту минуту.

Он ударил.

Неожиданно, без предупреждения — просто занёс руку и опустил. Пощёчина была сильной, с разворота — Ника не удержалась, сделала шаг назад, врезалась спиной в стену. В ушах зазвенело, на глазах выступили слёзы — от боли, от обиды, от унижения. Во рту — привкус крови. Губу разбила, или десну, или щеку изнутри — она не поняла.

— Будешь теперь умной? — спросил дядя Витя. — Или ещё добавить?

Ника молчала. Смотрела на него — на его красное лицо, на его мутные глаза, на его руки, которыми он сейчас ударил её. Руки папиного брата.

— Тебя отец не учил, как с родственниками разговаривать? — сказал дядя Витя.

И ударил снова — в живот ногой, со всей силы, как в футбольный мяч.

Ника согнулась. Выдохнула — громко, со свистом, будто из неё выпустили весь воздух. Не успела вдохнуть. Ноги подкосились, она упала на пол — сначала на колени, потом на бок. Боль — острая, горячая — разлилась по всему телу, от живота к груди, к горлу. Она не могла дышать, не могла кричать, только смотрела в пол и ждала — чего? Ещё одного удара? Смерти? Ничего?

Дядя Витя постоял секунду, глядя на неё сверху вниз. Потом пожал плечами — будто ничего не случилось, будто это он не ударил, не она лежит на полу. Повернулся, сел на диван, включил телевизор. Кассета в старой «Электронике» зашумела, на экране побежали какие-то кадры — фильм, новости, неважно. Он щёлкнул каналы, нашёл что-то своё, откинулся на спинку, закинул ногу на ногу.

— Чего разлеглась? — бросил он не оборачиваясь. — Иди, приведи себя в порядок.

Ника лежала на полу. Дышала — поверхностно, тяжело, со всхлипом. Пол был холодным — она чувствовала холод щекой, холод проникал сквозь свитер, сквозь джинсы, сквозь кожу. Пахло пылью, старым ковром и тем же перегаром, что от дяди Вити.

Она не знала, сколько пролежала. Минуту? Пять? Десять? Дядя Витя не оборачивался. На экране что-то взрывалось, кто-то кричал — он смеялся.

Ника поднялась. Медленно, опираясь на стену. Каждый сантиметр давался с трудом — спина болела, живот болел, голова раскалывалась. Она пошла в коридор — шатаясь, держась руками за стены, за косяки, за дверные ручки. Дошла до своей комнаты. Открыла дверь. Зашла. Закрыла за собой.

Села на пол, прислонилась спиной к кровати. Обхватила колени руками. Боялась садиться на кровать — вдруг дядя Витя войдёт. Вдруг он не закончил. Лучше на полу. Ближе к выходу.

В зале громко играл телевизор. Голоса ведущих, индийское кино, реклама стирального порошка. Дядя Витя смеялся — громко, басовито, как в детстве. Ника сидела на полу, смотрела в стену, на зелёные цветочки, и не плакала. Слёзы текли сами, но она не плакала — просто сидела, дышала, ждала.

Щека горела, губа распухла, живот ныл при каждом вдохе. Она провела пальцами по лицу — подушечки нащупали припухлость, ссадину. Хорошо. Не страшно. Бывало и хуже.

— Я жива, — сказала она себе. — Я жива. Это — главное.

Она не верила. Но слова были — и это было лучше, чем ничего.

Ника смотрела на дверь. Слушала, как дядя Витя передвигается по залу — тяжёлые шаги, скрип половиц. Потом стихло. Захрапел.

Ника выдохнула. Откинула голову на кровать, закрыла глаза. В темноте за веками стоял дядя Витя — высокий, грузный, с красным лицом. И улыбался.

Она просидела так до вечера. Не вставала. Не звонила. Не плакала.

Ярик не возвращался.

Телевизор играл, дядя Витя храпел. Ника сидела на полу, сжимая колени, и ждала. Не знала чего — может, когда всё это кончится. Может, когда она перестанет чувствовать. Может, когда умрёт.

Но она не умерла.

Она просто сидела и смотрела в стену.

Зелёные цветочки на старых обоях давно не расплывались. Она привыкла.