Куколка. | Турбо.

За столом снова стало шумно. Марат спорил с Вовой о музыке — какая группа лучше, «Ласковый май» или чёрт знает что ещё. Арина перебивала их, вставляла свои пять копеек, смеялась. Зима молчал, но улыбался — краем губ, чуть заметно. Раджа допивал чай, поглядывал на часы — скоро уходить по делам. Ярик сидел бледный, почти не ел, но делал вид, что всё в порядке.

Ника ничего не ела. Сидела, сжимала кружку с остывшим чаем и смотрела в стол. Скатерть была белой, с вышивкой — маминой, старой. Пятна от вина уже въелись в ткань, не отстирать. Ника смотрела на пятна и думала о том, что жизнь тоже не отстирать. Никаким мылом, никакой водой, никакими слезами.

— Ника, ты чего не ешь? — спросила Арина, на секунду отвлекаясь от спора.

— Не хочу, — ответила Ника.

— Поешь, — сказал Ярик. — Ты вчера почти ничего не ела.

— Я вчера блевала.

— Тем более, — вставил Раджа. — Надо восстановить силы.

Ника подняла голову, посмотрела на него. В его глазах — беспокойство. Смесь братской любви и беспомощности. Она знала это выражение — последние месяцы он смотрел на неё так постоянно.

— Я не голодна, — сказала она.

— Ты всегда не голодна, — ответил Раджа.

Ника встала. Молча, не говоря ни слова. Отодвинула стул, прошла мимо Арины, мимо Ярика, мимо Турбо, который сидел в конце стола и не поднимал головы.

— Ника, — позвал Раджа, дёрнулся следом.

— Нахуй иди, — сказала Ника, не оборачиваясь.

За столом повисла тишина. Раджа замер. Открыл рот, закрыл. Сел обратно. Ярик опустил глаза. Арина сделала вид, что не слышала. Только Турбо поднял голову — на секунду, краем глаза проводил её до двери. Ника не видела — не оборачивалась.

Она зашла в свою комнату. Медленно, тяжело. Ноги едва держали — но уже не от похмелья, от бессонницы. Она не спала всю ночь, да и прошлую тоже почти не спала. Смотреть на кровать не хотелось — она помнила лезвие, футболку, кровь. Села за стол.

На столе — стакан с высохшими цветами, старые фотографии в рамке, её выпускной, мама с папой, Ярик маленький. И бумага — чистая, белая, нетронутая. Ника взяла листок, повертела в руках. Потом взяла карандаш — простой, дешёвый, заточенный ножом, лежал здесь уже много лет.

В голове пусто. Словно пропасть — чёрная, глубокая, без дна. Ника не знала, что рисовать. Рука сама выводила линии — штрих, ещё штрих, круг, тень, скула. Рисовала не глядя, не думая. Карандаш двигался по бумаге, оставлял серые следы.

Когда она опустила глаза — поняла.

Турбо.

Его лицо. Скулы, подбородок, глаза — не его, а те, которые она запомнила. Те, которые были на вокзале, когда он целовал её. Тёплые. Живые. Не ночные — холодные, брезгливые. Другие. Те, которые она хотела забыть, но не могла.

Ника смотрела на рисунок — и не могла отвести взгляд. Рот вышел кривым, нос — чуть длиннее, чем надо. Но это был он. Турбо. Тот, кого она любила. Тот, кто не взял трубку. Тот, кто смотрел с отвращением.

— Зачем? — прошептала она.

Рука дрожала. Карандаш выпал, покатился по столу, упал на пол. Ника не подняла.

В этот момент дверь открылась. Без стука — просто повернул ручку и вошёл. Турбо.

— Я спросить, — начал он и замолчал. Увидел её за столом. Увидел руки — бледные, на запястьях бинты, под бинтами — порезы. Увидел лицо — опухшее, бледное, чужое.

— Чего тебе? — спросила Ника. Голос ровный, почти спокойный.

— Ты не ешь, — сказал Турбо. — Ярик волнуется.

— Ярик пусть сам волнуется. Или не волнуется.

— Он просил посмотреть.

— А ты посмотрел. Иди.

Он не ушёл. Стоял в дверях, смотрел на неё. В глазах — не то любопытство, не то — ничего. Пустота.

— Что у тебя в руке? — спросил он.

— Ничего.

— Я видел. Ты что-то рисовала.

— Не твоё дело. — Ника сжала рисунок в кулак, смяла, не глядя. Комок бумаги полетел в урну — мимо, попал на пол. Она не стала поднимать.

— Тебе не кажется, что ты ведёшь себя как ребёнок? — спросил Турбо.

— А тебе не кажется, что ты не должен мне указывать? — Ника подняла голову, посмотрела в упор. — Ты кто мне? Никто.

Турбо молчал. Ника ждала — что он скажет? Попросит прощения? Обнимет? Скажет, что не прав? Что не хотел смотреть на неё так? Что всё ещё любит?

Он не сказал ничего.

— Есть будешь? — спросил он.

— Нет, — ответила Ника.

— Тогда я пошёл.

— Иди.

Турбо вышел. Дверь закрылась.

Ника сидела за столом, смотрела на пустой стакан с засохшими цветами, на фотографии в рамке, на смятый рисунок на полу. Не встала. Не подняла. Не заплакала.

Слёз больше не было. Как и всего остального.

---

К вечеру все разошлись.

Арина ушла с Зимой — он вызвался проводить её до дома, и она, покраснев, согласилась. У двери они долго топтались, не решаясь попрощаться, пока Арина не рассмеялась и не чмокнула Зиму в щёку. Тот покраснел — Зима, который никогда не краснел. Марат утащил Пальто в качалку — что-то доказывать, спорить, месить груши. Вова с Наташей ушли последними — Наташа обняла Нику на прощание, поцеловала в лоб, сказала: «Держись». Ника кивнула. Что ещё оставалось.

Ярик тоже ушёл. Сказал — в качалку, на часик. Ника не спрашивала, зачем. Не хотела знать. Осталась одна.

Квартира опустела. Стала тихой, даже часы, казалось, затихли. Ника сидела в своей комнате, на кровати, смотрела в стену. Зелёные цветочки на обоях давно не расплывались — она привыкла.

Она не заметила, как уснула. Сидя, прислонившись к спинке кровати. В какой-то момент провалилась — без снов, без звука. Просто темнота.

Разбудил её телефонный звонок.

Резкий, требовательный, раздирающий тишину квартиры. Ника вздрогнула, не поняла сначала, где она. Вскочила, задела тумбочку, чуть не упала. Сердце колотилось где-то в горле. Звонок продолжал трезвонить — настойчиво, как тогда, когда звонят по делу. Или чтобы сообщить плохую новость.

Ника вышла в коридор, сняла трубку. Домашний телефон — старый, чёрный, с круглым диском. Она помнила его с детства.

— Алло, — сказала она, голос осип, прозвучал глухо.

— Ника? — голос в трубке — мужской, низкий, с лёгкой хрипотцой. Незнакомый. Но что-то в нём было — что-то, от чего внутри всё оборвалось.

— Да, — ответила она.

— Это дядя Витя, — сказал голос. — Твой дядя. Брат отца. Помнишь меня?

Ника замерла. Дядя Витя. Она не слышала его с похорон родителей. Он жил далеко — в Новосибирске, кажется. Или в Свердловске? После смерти родителей он звонил дважды — спросить, как дела, нужны ли деньги. Потом пропал. Ника не ждала его звонка. Забыла, что он существует.

— Помню, — соврала Ника. Не помнила. Только смутный образ — высокий мужчина с усами, от которого пахло табаком.

— Я завтра приеду, — сказал дядя Витя. — К вам. Навестить. Соскучился по племянникам. Давно не виделись.

Нику бросило в дрожь. Внутри всё сжалось — предчувствие, тревога, страх. Почему он звонит сейчас? Почему приезжает? Что ему нужно?

— Алло? — спросил дядя Витя. — Ты здесь?

— Да, — выдавила Ника. — Да, я... я здесь. Я слышу.

— Ну вот и хорошо. Завтра к обеду буду. Ярик-то где?

— В качалке, — не подумав, сказала Ника.

— В качалке? — дядя усмехнулся. — Всё ещё в банду играет? Я слышал, вы там с группировками связались. Ника, ты же взрослая девочка, могла бы брата удержать.

Ника молчала. Что она могла ответить? Что пыталась? Что не смогла? Что она сама в этой банде чуть не погибла? Что она резала вены и вешалась, а дяди Вити рядом не было? Она промолчала.

— Ладно, — сказал дядя Витя. — Завтра поговорим. Передай Ярику, что я приеду. Ждите.

Он повесил трубку.

Ника стояла в коридоре, прижимая трубку к уху, и слушала гудки. Короткие, ровные, бесконечные. Положила трубку на рычаг — руки дрожали.

— Завтра, — прошептала она. — Он приедет завтра.

Она не знала, почему этот звонок напугал её так сильно. Дядя Витя никогда не был плохим — просто далёким. Чужим. Он не приезжал на похороны, не приезжал, когда они с Яриком остались одни, не приезжал, когда Ника лежала в коме, не приезжал, когда она резала вены. А теперь — вдруг — соскучился.

— Что тебе нужно? — спросила она у тишины.

Тишина молчала.

Ника вернулась в комнату, села на кровать. Обхватила колени руками. Смотрела в стену, на зелёные цветочки, и не могла унять дрожь.

— Ярик ещё не знает, — сказала она себе. — Надо сказать.

Но не вставала.

Она сидела, слушала, как часы тикают на стене, как где-то на кухне капает вода, как сердце бьётся — слишком часто, слишком громко.

За окном темнело. Дядя Витя ехал к ним из другого города — за тысячу километров, через всю страну. Ехал, чтобы навестить племянников. С которыми не разговаривал годами.

Ника знала — это не просто так. Что-то будет. Что-то плохое. Она чувствовала — нутром, кожей, каждой клеткой.

— Завтра, — прошептала она. — Завтра всё изменится.

Она не знала, в какую сторону. Но знала — обратной дороги не будет.

Ника легла на кровать, не раздеваясь, свернулась калачиком. Закрыла глаза.

В темноте за веками стоял дядя Витя — высокий, с усами, в чёрном пальто. И улыбался.

Ника не спала. Ждала.