Глава 35
Ника не легла.
Она осталась на полу - там, где упала, свернувшись калачиком, прижав колени к груди. Кровь на руке засохла, превратилась в тёмные, почти чёрные корки. Футболка, которой она вытиралась, валялась рядом - грязная, липкая, в пятнах. Лезвие лежало на ковре, блестело в луче света, пробивающегося из-под двери. Ника не убрала его. Не убрала ничего.
Она лежала и смотрела в стену. Зелёные цветочки на старых обоях расплывались перед глазами, превращаясь в пятна. Она не спала - просто лежала, дышала и вспоминала.
Маленькая Ника. Она сидит на подоконнике, болтает ногами, ждёт, когда мама позовёт ужинать. За окном - лето, тополиный пух летает по двору, пахнет пирогами и свободой. Ей семь лет, и она верит, что жизнь будет длинной и счастливой. Ника вспоминала, как впервые пошла в школу - с огромным букетом гладиолусов, которые были выше неё. Мама идёт рядом, улыбается, папа снимает на фотоаппарат. Она тогда была такой маленькой, такой беззащитной - и такой защищённой.
Ярик родился. Она помнит его крошечным, красным, с кулачками, сжатыми так сильно, будто он уже готов драться за место в этом мире. Она боялась брать его на руки - вдруг уронит. Мама смеётся: - Не уронишь. Он же твой брат. Ника помнит, как впервые увидела его - комочек в пелёнках, зажмуренный, насупленный. Она тронула его пальцем, и он разжал кулачок и схватил её за палец. И не отпускал. Она помнит, как учила его ходить - держала за руку, и он делал свои первые шаги. Она верила, что так будет всегда. Что он всегда будет рядом. Что никто не сможет их разлучить.
Родители. Папа в кепке набекрень, мама в цветастом платье. Они танцуют на кухне под старую пластинку, а Ника сидит на подоконнике и смотрит. Ей тогда казалось, что так будет всегда. Что это никогда не кончится. Что мама всегда будет печь пироги, а папа - возвращаться с работы и спрашивать: «Ну, как моя принцесса?» Она помнит запах папиного одеколона - терпкий, мужской, тёплый. И запах маминых духов - сладкий, цветочный, как лето. Эти запахи жили в квартире долго после их смерти. А потом выветрились.
Потом похороны. Два гроба. Она держит Ярика за руку так сильно, что он морщится, но не вырывается. Ей шестнадцать, ему двенадцать. Дождь идёт, земля мокрая, грязная. Люди в чёрном. Кто-то плачет, кто-то молчит. Ника не плачет. Не может. Ей кажется, что если она заплачет - мама и папа действительно уйдут. А если не плакать - они останутся. Но они не остались.
После похорон - тишина. Дома, в школе, в голове. Ника помнит, как ходила по пустым комнатам и не могла поверить, что мама больше не войдёт. Что папа не поцелует в лоб на ночь. Что голоса больше не будет. Она помнит, как Ярик плакал по ночам - тихо, в подушку, чтобы она не слышала. Она слышала. Но не вставала. Не умела утешать.
Потом Хади Такташ. Ярик приходит поздно, весь в крови. Она орёт, он орёт в ответ. Они ненавидят друг друга - и любят одновременно. Ника помнит, как впервые увидела его с разбитым лицом - губы рассечены, глаз заплыл, нос сломан. Она тогда сказала: - Ты меня убьёшь, если умрёшь. Он ответил: - Не умру. Она не поверила. Но он не умер.
Потом слежка. Чужие тени, шаги за спиной, чувство, что за ней наблюдают. Ника помнит, как бежала до дома, не оглядываясь, сжимая в кармане ключи, чтобы было чем обороняться. Как каждый шорох казался угрозой. Как она перестала выходить одна, а потом перестала выходить вообще.
Потом Турбо. Он выходит из темноты, такой чёрный, страшный, чужой. - Тихо, тихо, блядь! - Но держит её так, что она не падает. Ника помнит, как смотрела на него в морге - он стоял у входа, курил, смотрел куда-то вдаль. Она подумала: «Какой же он страшный». А потом он поймал её, когда она падала. И не отпустил.
Универсам. Качалка, запах пота и железа. Вова, Зима, Марат, Пальто. Ника помнит, как впервые пришла в подвал - темно, тесно, мужики, татуировки, груши боксёрские. Она боялась, но не показывала. Смотрела прямо, держалась прямо. Вова тогда сказал: - Держись, девка. Не пропадёшь. И она не пропала.
Поцелуй. Вокзал. Он вылетает из машины, хватает её, целует - первый раз, при всех. Ника помнит его губы - сухие, горячие, требовательные. Помнит, как у неё подкосились ноги, как сердце остановилось, как мир перестал существовать. Она не дышала. - Ты уезжаешь? - А тебе какая разница? - Разница. Ника помнит, как подумала: «Вот оно. Счастье». И не ошиблась. Оно было. Недолго - но было.
Белое платье. Кухня, он сидит на табурете, курит в форточку. - Не переживай, я тебя в белое платье на нашей свадьбе одену. Ника помнит, как засмеялась - думала, шутит. А он не шутил. Ника помнит, как смотрела в его глаза и верила. Верила, что всё будет. Что платье будет. Что свадьба будет. Что жизнь будет.
Больница. Она в коме. Он сидит у её кровати, держит за руку. Ника не знает - в коме не знаешь, - но Ярик потом расскажет. Сидел, не уходил, даже когда врачи говорили, что может не очнуться. Ника помнит, как очнулась - мутно, тяжело, будто из-под воды. И увидела его. Бледного, с красными глазами, небритого, осунувшегося. Он сказал: - Жива, куколка. Она ответить не могла - только улыбнулась.
А потом - пустота.
Ника не знала, когда наступила эта пустота. Может, после выстрела. Может, после того как её выкупили. Может, после того как Турбо перестал приходить. Может, после того как она перерезала вены - и не умерла. Может, после того как повесилась - и её сняли. Может, сегодня ночью, когда он смотрел на неё с отвращением. Пустота была всегда - просто раньше её можно было чем-то заполнить. Коньяком, танцами, Ариной, пирогом. Теперь - ничем. Ника лежала на полу и вспоминала, потому что больше нечего было делать.
Утро началось с того, что за стеной зазвенела посуда. Кто-то включил чайник, кто-то сказал: «Доброе утро». Ника слышала голоса - Ярика, Арины, Раджи. Они двигались, говорили, жили. А она лежала на полу, свернувшись калачиком, и смотрела в стену.
- Ника где? - спросила Арина.
- Спит, наверное, - ответил Ярик.
- Не разбудить?
- Пусть спит.
Они не заходили. Ника слышала, как сели за стол - скрип стульев, звон ложек, шёпот. Арина что-то рассказывала - про сон, про Зиму, про то, как ей хорошо. Раджа отвечал односложно, Ярик смеялся. Обычное утро. Обычная жизнь. Ника лежала, слушала и ничему не завидовала. Не было сил.
На руке засохшая кровь, на полу лезвие, в углу - футболка, пропитанная красным. Ника не убрала ничего. Не смогла. Не захотела.
Потом в дверь постучали. Три удара - тихих, неуверенных.
- Ника? - Ярик. - Ты встала?
Ника не ответила. Не могла говорить. Язык не слушался.
- Ника, открой, - позвал он. - Ты меня пугаешь.
Ника не пошевелилась.
- Сестрёнка, - голос Ярика дрогнул. - Ответь, пожалуйста.
Ника лежала, смотрела на дверь, на щель, из которой пробивался свет. Туда, где была жизнь.
Дверь открылась. Он не ждал, что она заперта - Ника и не запирала. Ярик вошёл, шагнул в комнату - и замер. Увидел её на полу. В луже засохшей крови. С лезвием у ноги. С футболкой, которая была когда-то белой. Увидел её лицо - бледное, с красными глазами, слёзы на щеках. И улыбку.
Она улыбалась.
- Ника? - голос Ярика сорвался на шёпот. Он опустился на пол рядом с ней, взял её за плечи - осторожно, будто боялся сломать. - Что ты наделала? Что ты с собой сделала?
Ника не ответила. Смотрела на него - но не видела. Её взгляд уходил куда-то внутрь, туда, где мама пекла пироги, а папа танцевал на кухне. Где Ярик учился ходить, держась за её руку. Где Турбо целовал её на вокзале. Она улыбалась сквозь слёзы. Слабо, как во сне.
- Ника! - Ярик тряхнул её. - Слышишь меня?
- Слышу, - прошептала она.
- Почему ты резала руки? Почему не убрала? Почему ты...
- Не знаю, - ответила Ника. - Не помню.
Она улыбалась. Другие слёзы - не те, что были ночью. Тихие, тёплые, живые. Что-то вспомнила - хорошее, наверное. Потому что улыбка была не жалкой, не истеричной - светлой. Такой, какой она не улыбалась много месяцев.
- Ника, ты меня пугаешь, - сказал Ярик. - Ты где?
- Здесь, - ответила Ника. - Я здесь. Просто - далеко.
Он обнял её, прижал к себе. Не боялся испачкаться в крови. Не думал о лезвии, которое всё ещё лежало на полу. Просто держал. Так, как не держал никогда - с тех пор, как они стали сиротами.
Ника не сопротивлялась. Прижалась головой к его плечу, закрыла глаза. Слёзы текли по щекам - не от боли, не от усталости. От воспоминаний. О том, как хорошо было когда-то.
- Всё будет хорошо, - прошептал Ярик. - Обещаю.
- Не обещай, - ответила Ника. - Не надо.
Она слышала, как за дверью кто-то прошёл. Шаги Раджи. Он не зашёл. Даже не постучал.
За дверью, на кухне, сели завтракать. Арина рассказывала про сон, про Зиму, про то, как ей хорошо было танцевать. Зима молчал - было слышно только, как чайная ложка звякает о край кружки. Ника лежала на плече у Ярика и слушала их голоса. Жизнь продолжалась.
- Ты будешь жить? - спросил Ярик.
- Не знаю, - честно ответила Ника.
- А я буду надеяться.
- Это твоё право.
Он помог ей встать. Ника покачнулась - мир качнулся, стены поплыли, но она удержалась. Ухватилась за Ярика, потом за косяк.
- Умойся, - сказал Ярик. - Переоденься. И выходи.
- Выйду, - ответила Ника.
Она зашла в ванную, закрыла дверь. Включила воду - сначала холодную, потом горячую. Смотрела, как грязная вода стекает по рукам, смывая кровь. Как белая эмаль раковины становится розовой. Как в зеркале отражается женщина с опухшими глазами - чужая, не своя.
- Кто ты? - спросила она.
Ответа не было. Ника выключила воду, вытерла руки. Нашла в шкафчике бинт - замотала запястья, спрятала порезы. Оделась - в ту же чёрную водолазку, в те же джинсы. Убрала лезвие в футляр, футляр - в ящик. Футболку с кровью положила в пакет, пакет - в шкаф. Потом умылась, расчесалась и вышла к столу.
Арина посмотрела на неё - долго, пристально.
- Ты плакала? - спросила она.
- Аллергия, - ответила Ника.
- На что?
- На жизнь.
Ника села за стол. Взяла кружку с чаем, сжала её в руках. Не пила - грелась. Зима налил Арине чаю, что-то сказал тихо, только для неё. Арина покраснела, улыбнулась. Раджа читал газету. Пальто пил чай. Марат спорил с Вовой о чём-то неважном. Ника сидела, сжимала кружку и думала о том, что, наверное, в этом и есть жизнь. Не в пирогах и не в коньяке, не в танцах и не в поцелуях. А в том, чтобы встать с пола, умыться и выйти к столу. Даже когда внутри пусто. Даже когда руки в бинтах. Даже когда любимый человек смотрит с отвращением.
Турбо сидел в конце стола, смотрел в окно. Не на неё. Ника сделала глоток чая - обожглась, но не почувствовала.
- Доброе утро, - сказала она.
- Доброе, - ответила Арина.
- Доброе, - сказал Раджа, откладывая газету.
- Доброе, - кивнул Зима.
Ярик не ответил. Он смотрел на Нику, на её глаза - красные, опухшие, живые. И улыбался. Она не знала, зачем он улыбается. Может, потому что она всё ещё здесь. Может, потому что она всё ещё дышит.
Ника поставила кружку на стол, сложила руки на коленях. Смотрела на пар, поднимающийся над чаем, на тарелку с пирогом, на Арину, которая сидела рядом.
- Ты как? - спросила Арина.
- Нормально, - ответила Ника.
- Врёшь?
- Немного.
- Ну и ладно, - сказала Арина и улыбнулась.
За окном вставало солнце. Новый день. Ника не знала, что он принесёт. Но сегодня - сегодня она сидела за столом, пила чай и слушала, как говорят её друзья. Этого было достаточно.