Куколка. | Турбо.

Ника лежала в темноте и не плакала. Слёзы кончились ещё там, в туалете, когда она смотрела в глаза Турбо и видела в них не любовь, не жалость, не боль - отвращение. Теперь было только пусто. Сухо. И тишина - такая громкая, что закладывало уши.

Она слышала, как за стеной кто-то дышит. Кажется, Арина. Ровно, спокойно. Ей снилось что-то хорошее - может, Зима, может, танцы, может, просто солнечный день, в котором нет места выпитому коньяку и взглядам, полным брезгливости. Ника лежала, смотрела в потолок и завидовала Арине. Белой, тихой завистью. Не злой - просто беспомощной. Арина умела быть счастливой, даже когда вокруг рушился мир. А Ника не умела. Никогда не умела. Даже когда всё было хорошо, она ждала подвоха. Даже когда улыбалась, внутри сидела боль.

Ника закрыла глаза, открыла снова. Потолок был тёмно-серым, почти чёрным. Ни одного пятнышка света - шторы задёрнуты, ночь за окном, даже луна спряталась. Она не знала, сколько времени. Может, час, может, три.

Встала. Не помнила, как. Ноги сами понесли к комоду. Руки сами открыли ящик. Нашарили футляр от очков - бабушкин, старый, с заржавевшей застёжкой. Он лежал на самом дне, прикрытый старыми фотографиями, забытыми письмами, кусочками чужой жизни. Ника вытащила его, села на кровать. Открыла.

- Зачем? - спросила она себя.

Лезвие лежало на месте - тонкое, блестящее, острое. Она смотрела на него долго. В голове не было мыслей. Ни одной. Просто пустота и ещё одна пустота внутри. Такая глубокая, что можно было провалиться в неё и никогда не вернуться. Она хотела провалиться.

- Не надо, - сказал кто-то в голове. Голос был тихим, далёким, почти незнакомым. Может, её собственный. Может, чужой.

Ника не послушалась. Она взяла лезвие. Провела по запястью - легко, почти нежно. Кожа расступилась, края разошлись, показалась белая плоть - и тут же набухла кровью. Кровь выступила быстро - алая, тёплая, живая. Боль пришла не сразу - сначала только жжение, горячая волна, которая разлилась по руке, по пальцам, по всему телу. Ника выдохнула - и сделала ещё полоску, рядом. Кровь текла быстрее, капала на простыню, оставляя круглые, ровные пятна.

Снова провела - глубже, сильнее, чтобы почувствовать. И снова. И снова. Теперь было больно. По-настоящему больно. Острая боль резала кожу, мышцы, что-то там, внутри, что отвечало за жизнь. Хорошо. Так и надо.

Рука была в порезах. Мелких, частых - как сетка, как паутина, как карта её боли. Пара глубоких - из них кровь текла быстрее, не капала, а лилась, стекала по пальцам, падала на пол. Ника смотрела на свою руку и не узнавала её. Чужая. Не своя. Она стала такой, какой, наверное, её и видел Турбо. Грязной. Сломанной. Никчёмной.

- Противно, - прошептала она. - Противно, мерзко, гадко. Сама себе.

Она сжала руку в кулак - кровь потекла сильнее, закапала на колени, на бёдра, на пол. Ника сидела, смотрела, как она течёт, и не могла отвести взгляд. Красное на белом - красиво. Страшно. Правильно. Так и должно быть. Ничего лишнего. Только она, лезвие и то, что осталось от неё.

Потом она вытерла руку старой футболкой - той, что висела на спинке стула, забытая, ненужная. Ткань намокла сразу, стала тяжёлой, липкой, пропиталась кровью насквозь. Пятна расползались - большие, тёмные, страшные, как кляксы на мокрой бумаге. Ника бросила футболку на пол, туда же, куда капала кровь.

- Что ты делаешь? - спросила она себя. - Зачем?

Ответа не было. Или ответ был - чтобы не чувствовать. Чтобы вместо тошноты и стыда была боль. Настоящая. Честная. Которую можно контролировать. Которую она сама выбрала. Не Турбо. Не Раджа. Не жизнь. Она.

Ника встала, подошла к зеркалу. Шатало - она опёрлась рукой о край стола, оставила на нём кровавый отпечаток. Ладонь скользила - липкая, горячая. Она сделала ещё шаг, второй, третий, пока не оказалась перед своим отражением. Теперь в комнате был свет - фонарь за окном, пробивающийся сквозь щель в шторах. Холодный, жёлтый, безжалостный. Ника смотрела на себя.

Бледное лицо - почти белое, как бумага. Опухшие глаза - красные, с тёмными кругами, мешки под ними. Чёрная водолазка, которая уже стала второй кожей - липкой, ненужной, грязной. На вороте - пятна, на рукаве - тоже. Волосы спутанные, тусклые, в которых ещё час назад руки Турбо держали - те самые руки, которые теперь брезгуют к ней прикасаться. И рука. Вся в крови, в порезах - мелких и глубоких, старых и свежих. Белые линии и красные полосы. Карта. Ника смотрела на себя и не узнавала.

Стыд пришёл не сразу - сначала была пустота, потом боль, а потом стыд. Горячий, липкий, как та кровь на простыне. Ей было стыдно за всё. За то, что напилась - пила прямо из горла, как последняя алкашка. За то, что блевала на глазах у всех - на глазах у Раджи, у Ярика, у Арины. За то, что Турбо держал её волосы, пока её выворачивало, и ей не хватило сил оттолкнуть его. За то, что он видел её такой - жалкой, размазанной, никчёмной. За то, что она резала себя - снова, опять, после всех обещаний, после всех «больше не буду». За то, что не могла остановиться - даже когда знала, что это не помогает, что это только хуже, что это путь в никуда. За то, что не могла жить нормально - как все. За то, что не могла умереть правильно - красиво, тихо, без крови на простыне и отпечатков пальцев на лезвии.

Отвращение.

К себе. К своей коже - бледной, покрытой шрамами, похожей на старую бумагу. К своим шрамам - белым линиям, которые никогда не исчезнут, которые останутся навсегда напоминанием о том, кто она есть на самом деле. К своей слабости - к тому, что она не может быть сильной, не может быть смелой, не может быть тем, кого ждали. Отвращение к тому, кем она стала. К той, кто лежит в луже собственной крови и не может даже заплакать - потому что слёзы кончились, высохли, выгорели. К той, кто боится посмотреть в глаза своим друзьям, потому что знает - если они увидят, что внутри, они отвернутся. Как Турбо. К той, кто не может быть счастливой - даже когда счастье само идёт в руки.

Ненависть.

Яркая, острая, как лезвие, которое она держала в руках минуту назад. Она ненавидела себя за то, что не смогла умереть тогда, в ванной. За то, что Раджа снял её с верёвки - и она снова жива, снова дышит, снова делает вид, что всё хорошо. За то, что она всё ещё здесь - хотя никто не просил её оставаться. За то, что каждый новый день приносит только боль и стыд - и она не может сделать так, чтобы их не было. За то, что она всё ещё любит его - того, кто смотрит на неё с отвращением, того, кто не взял трубку, того, кто выбрал не её.

Позор.

За то, что она здесь - жива, когда другие умирают. За то, что осмелилась выйти к гостям - испечь пирог, накрыть на стол, смеяться и танцевать, будто она нормальная, будто она не та, кто режет руки по ночам. За то, что считала себя имеющей право на радость - на дольку пирога, на песню, на танец, на глоток коньяка. За то, что смеялась, когда её подруга танцевала с Зимой - будто она может смеяться, будто ей есть над чем смеяться. За то, что не убежала, когда Турбо посмотрел на неё так, будто она была мусором под ногами. За то, что не провалилась сквозь землю от стыда. За то, что всё ещё дышит.

Ника смотрела в зеркало и чувствовала всё это разом. Так много, что нечем было дышать. Грудь сдавило, воздух застрял где-то в горле, не шёл ни вдох, ни выдох. Она стояла, сжимая край раковины, и смотрела на себя. На ту, кого стыдились, кого ненавидели, к кому чувствовали отвращение. И сама чувствовала то же самое.

- Кто ты? - спросила она у отражения.

Отражение молчало. Смотрело на неё красными глазами, обкусанными губами, бледной кожей, на которой не осталось живого места. Смотрело - и не отвечало. Потому что ответа не было. Или ответ был слишком страшным, чтобы произносить его вслух.

Ника хотела закричать. Разорвать эту тишину - густую, липкую, как кровь на полу. Разбить зеркало - вдребезги, чтобы вместе с ним разбилась и эта женщина, которая на неё смотрит. Разнести вдребезги эту квартиру, этот мир, эту жизнь - ту, в которой она не просила рождаться, но почему-то всё ещё жила.

Но не могла. Голос не слушался. Он застрял где-то в горле, сжатый тошнотой и стыдом, перекрытый отвращением и позором. Она открывала рот - и не было звука.

- Сумасшедшая, - прошептала она. - Ты - сумасшедшая.

Ника опустилась на пол, прислонилась спиной к стене. Пол был холодным - голая плитка, на которой она сидела когда-то, когда была маленькой и боялась грозы. Теперь она боялась не грозы - себя.

Посмотрела на свою руку - кровь почти остановилась, только несколько капель ещё сочились, стекали по пальцам, падали на пол. Она не чувствовала боли. Ничего не чувствовала. Только стыд, отвращение, ненависть, позор. Четыре слова, которые стали её именем. Теперь - навсегда.

Ника сидела на полу, сжимая в кулаке край футболки, и смотрела в темноту. За дверью кто-то ходил - тихие шаги, скрип половиц. Она не знала, кто. Не хотела знать. Если это Турбо, она умрёт. Если Арина - заплачет. Если Раджа - просто сгорит от стыда.

- Зачем ты это делаешь? - спросил бы Раджа, если бы увидел. - Зачем режешь себя, когда уже почти научилась жить?

Ника не знала ответа. Может, чтобы наказать себя - за все ошибки, за все слова, за ту, кем она стала. Может, чтобы не забыть, какая она на самом деле - грязная, сломанная, никчёмная. Может, потому что больше нечем заполнить пустоту - коньяк кончился, песни кончились, танцы кончились, друзья спят. Осталась только она и лезвие. И никогда - ни за столом, ни в танце, ни в объятиях Арины - она не чувствовала себя такой живой, как в эти минуты. Когда кровь течёт по руке, когда боль режет кожу, когда в голове становится тихо - совсем тихо, ни одной мысли, только сердце бьётся и отсчитывает последние секунды.

- Ты больна, - сказала она себе. - Тебе нужно лечиться.

Но не лечилась. Не хотела. Потому что если лечиться - значит, признать, что с ней что-то не так. А она знала. Знала лучше всех. И не хотела это лечить. Потому что это - единственное, что осталось по-настоящему её. Её боль. Её стыд. Её позор. Её гребаная жизнь, в которой она не просила рождаться, но почему-то всё ещё жила.

В углу, у комода, валялся старый свитер - серый, большой, в котором она ходила в больницу, когда поправлялась после пули. Никто его не носил, никто не стирал - он лежал, покрытый пылью, забытый. Ника потянулась к нему, натянула на себя поверх водолазки. Укуталась, как в кокон.

- Спи, - сказала она себе. - Завтра будет новый день.

А сама не верила. Новый день будет таким же, как этот. Потому что она - не изменится. И послезавтра - таким же. И через неделю. И через месяц. Пока она не сорвётся снова - не достанет лезвие, не перережет вены, не допьёт коньяк до дна. Или пока не умрёт - по-настоящему, окончательно, так, чтобы никто не смог её спасти.

- Живи, - сказал кто-то в голове. Тот же тихий голос. - Просто живи. Дальше. Пока можешь.

Ника не ответила. Зачем? Она легла на пол, прямо на ковёр, свернулась калачиком, прижала руки к груди. Смотрела на дверь, за которой спали её друзья. Те, кто не знают, кто она на самом деле. Те, кто думают, что она почти здорова. Те, кто верят в неё, даже когда она не верит в себя.

- Простите, - прошептала Ника. - Я не могу стать лучше. Я пробовала. Не получается.

Ответа не было. Только часы тикали на стене - мерно, успокаивающе, как в детстве. Только за стеной кто-то вздохнул во сне - Арина, наверное. И только кровь - медленно засыхала на руке, превращаясь в тёмные, почти чёрные пятна, въедаясь в кожу.

Ника закрыла глаза. Где-то за стеной пробило четыре часа. Не спала. Не могла. Смотрела в темноту, слушала дыхание людей, которые её не бросили - хотя она не знала, почему. И ждала утра. Утро не приносило облегчения. Оно вообще ничего не приносило. Но она ждала. Потому что больше нечего было делать.

А в зеркале напротив, в холодном жёлтом свете фонаря, отражалась женщина, которую никто не хотел видеть. Даже она сама.