Куколка. | Турбо.

Коньяк кончился быстро. Слишком быстро, как показалось Нике. Бутылка, которая ещё час назад была полной, теперь до половины пустела, а потом и вовсе опустела — последние капли упали в чей-то бокал, и всё. Ника взяла бутылку — ту самую, пустую, — и всё равно поднесла к губам, надеясь на чудо. Ничего не вылилось. Тогда она потянулась к другой — той, что стояла у Вовы, почти нетронутой.

— Отстань, — сказала она Ярику, когда тот попытался забрать. — Сегодня твой день рождения. Я имею право.

— Имеешь, — вздохнул Ярик, махнул рукой и отошёл к плите.

Ника открутила пробку, сделала большой глоток прямо из горла. Коньяк обжёг горло, разлился по телу жаром, ударил в голову сладкой тяжестью. В глазах начало двоиться — сначала чуть-чуть, потом больше. Она поставила бутылку на стол — та качнулась, звякнула о кружку, но не упала. Сама Ника качнулась — и чуть не упала, вовремя ухватившись за Арину.

— Ты тормоз, — сказала Арина, поддержав её под локоть.

— А ты вообще... — Ника не нашла нужного слова, только махнула свободной рукой.

Коньяк ударил в голову одновременно — резко, сильно, без предупреждения, как поезд, который вылетает из тоннеля. Язык стал заплетаться, мысли путались, смешивались, теряли начало и конец, рассыпались на отдельные слова, которые не хотели складываться в предложения. Мир сделался мягким, ватным, безопасным — будто всё, что было раньше, случилось не с ней, а с кем-то другим.

— Ника, ты пьяна, — сказал Раджа, глядя на неё с сомнением и лёгкой тревогой.

— А ты... — Ника ткнула в него пальцем, промахнулась и попала в плечо Пальто, который сидел рядом и невозмутимо жевал салат. — Ты вообще молчи. Ты... ты... Раджа.

— Я Раджа, — подтвердил он, усмехнувшись.

— Вот, — удовлетворённо кивнула Ника. — Сам сказал. Значит, я не ошиблась.

Ника бесилась с Ариной — спорила о том, кто из них красивее, кто выше, кто лучше танцует, кто громче поёт в душе. Спорила громко, размахивая руками, перебивая саму себя и Арину одновременно. Арина поддакивала, но тоже спорила, и в итоге они обе забыли, с чего начали, перепутали аргументы и переключились на Ярика.

— Ярик, ты... — Ника поманила брата пальцем, едва не потеряв равновесие. — Ты чего не пьёшь?

— Пью, — ответил Ярик.

— Мало пьёшь, — сказала Ника с уверенностью пьяного эксперта. — Наливай.

— Ты уже напилась, — заметил Ярик.

— А я... — Ника запнулась, забыла, что хотела сказать, уставилась в потолок, будто там было написано продолжение. — А я красивая?

— Красивая, — согласился Ярик, улыбаясь той улыбкой, которая появлялась у него, когда он смотрел на сестру с нежностью.

— То-то же, — сказала Ника и тут же чуть не упала, поскользнувшись на ровном месте — просто на пустом полу, без всякой причины.

Ноги едва держали. Она опиралась на стулья, на стол, на Арину, на стены, на всё, что попадалось под руку. Улыбалась во весь рот — широко, по-детски, беззаботно, так, как не улыбалась много месяцев. Глаза блестели, щёки раскраснелись, даже бледная кожа, казалось, порозовела. Коньяк сделал её живой.

— Ты хороша, — сказала Арина, поддерживая её за локоть. — Иди сядь уже.

— Не хочу сидеть, — ответила Ника, мотая головой. — Хочу стоять. И петь. И танцевать.

Она попыталась спеть — что-то бессвязное, сбивчивое, не попадая ни в одну ноту, с переходами с высокого на низкий и обратно. Арина засмеялась, Ярик засмеялся, даже Вова, обычно сдержанный, улыбнулся в кружку, пряча усмешку за краем.

В комнате кто-то сменил кассету. Заиграло что-то медленное, тягучее, с первых аккордов узнаваемое. Ника узнала — «Наутилус», «Я хочу быть с тобой». Голос Бутусова разливался по кухне, по коридору, по всей квартире, заполняя каждый угол, каждую щель, каждую паузу между словами. Слова были простыми — такими простыми, что от них хотелось закрыть глаза и лететь. Или плакать. Или и то, и другое одновременно.

Зима встал. Медленно, спокойно, будто всё это время только и ждал этой песни. Подошёл к Арине.

— Потанцуем? — спросил он.

Арина покраснела — так, что стало видно даже при тусклом свете кухонной лампочки. Она никогда не краснела. Никогда. Даже когда они в детстве воровали у родителей сигареты и их ловили. Даже когда первый раз поцеловалась со своим одноклассником в подъезде. А тут — покраснела.

— Давай, — ответила она и протянула руку.

Зима взял её осторожно, будто боялся сломать. Будто она была сделана из самого тонкого стекла, которое нельзя уронить. Они вышли в центр комнаты — он, высокий, спокойный, в своей вечной чёрной водолазке, и она, маленькая, худая, в оранжевом свитере и клетчатых штанах, которые были ей слегка великоваты. Они двигались медленно, неловко. Зима почти не умел танцевать — он вообще был человеком, который скорее прочитает книгу, чем пойдёт на танцы, — но Арина вела его, улыбалась, что-то шептала на ухо, поправляла его плечи.

Ника смотрела на них — и что-то тёплое разливалось в груди. Не коньячное — живое, настоящее, такое, которое не купишь в магазине и не нальёшь в бокал. Она улыбнулась и отошла в угол, прислонилась спиной к стене.

Марат подскочил к Ярику, как только музыка сменилась на что-то более быстрое.

— Давай, именинник! — закричал он, хватая Ярика за рукав. — Танцуй!

— Я не умею, — ответил Ярик, пытаясь вырваться.

— А я умею за двоих! — Марат схватил его за руки и закружил по кухне — наступая на ноги, сшибая тарелки со стола, задевая стулья. Тарелка полетела на пол — к счастью, не разбилась. Ярик смеялся, отбивался, пытался вытащить руки. Но танцевал — плохо, неуклюже, но весело, как в детстве, когда они с Никой устраивали дискотеки в зале под мамины пластинки.

Все смеялись. Вова с Наташей — она сидела у него на коленях, обнимала за шею. Раджа, который редко позволял себе расслабиться, откинулся на спинку стула и улыбался в потолок. Даже Пальто, который обычно никогда не смеялся, улыбнулся — краешками губ, чуть заметно, но улыбнулся.

Ника попыталась сфокусировать взгляд — на Арине, на Зиме, на Ярике — но в глазах всё плыло. Три человека превращались в четырех, потом в двух, потом расплывались в цветные пятна, которые смешивались и разделялись, как в калейдоскопе. Она моргнула — не помогло. Качнула головой — стало только хуже, мир завертелся, закружился, затягивая в воронку.

— Ника, ты как? — спросил Раджа, подойдя ближе и положив руку ей на плечо.

— Я... я нормально, — заплетающимся языком ответила Ника. — Я... знаешь что, Раджа? Знаешь...

— Что? — спросил он терпеливо, терпеливо, как только мог.

— Ты... — Ника замолчала, забыв, что хотела сказать. Уставилась на него мутными глазами, хлопала ресницами, пыталась вспомнить — но мысли ускользали, таяли, как дым. — Ты хороший. Я тебя люблю.

— И я тебя, — ответил Раджа. — Иди сядь. Не позорься.

— Не хочу сидеть, — обиженно сказала Ника, надув губы, и попыталась сделать шаг в сторону. Ноги не послушались — подкосились, мир качнулся, и она едва не упала, вовремя ухватившись за чью-то руку.

Турбо.

Он сидел на диване в углу — там, где сидел весь вечер. Курил, смотрел на неё, не отрываясь. Ника не сопротивлялась — опустилась на диван рядом, откинулась на спинку, закрыла глаза. Голова кружилась, музыка играла где-то далеко, голоса смешивались в общий шум — весёлый, живой, правильный. Хотелось спать. Очень хотелось спать.

Но она не спала. Боролась, моргала, хлопала глазами, пыталась следить за Ариной, которая кружилась в танце с Зимой, улыбалась, что-то говорила ему на ухо.

— Я хочу быть с тобой, я так хочу быть с тобой..— пел Бутусов.

Ника закрыла глаза — и открыла снова. Турбо сидел рядом, не двигался, не смотрел на неё. Или смотрел? Она не могла понять. Взгляд не фокусировался, образы расплывались, наслаивались друг на друга.

Медляк кончился. Арина отпустила Зиму, покрасневшая, счастливая, с глазами, которые светились. Оглядела комнату, нашла взглядом Нику — та сидела на диване, откинув голову на спинку, приоткрыв рот, почти спала.

— О, дура, — сказала Арина, подходя к ней. — Вот дура.

Арина подошла, взяла за ноги и рывком стащила с дивана. Ника с глухим стуком приземлилась на пол — не больно, ковёр был мягким, старым, пушистым. Ойкнула, попыталась возмутиться — открыла рот, но сил не было. Только пробормотала что-то нечленораздельное, вроде «ты чего творишь», и закрыла глаза.

— Пусть спит, — сказал кто-то. Кажется, Раджа.

— Угу, — ответила Арина, поправляя подушку.

Она укрыла Нику пледом — старым, пахло от него нафталином и детством. Подложила под голову подушку — одну, вторую, чтобы удобнее было. Ника уже не слышала. Она спала — на полу, на старом ковре, среди гостей, тарелок, пустых бутылок, среди тех, кто любил её. Водолазка задралась, край рукава съехал, открыв шрамы на запястье — белые ниточки, старые и новые, паутина боли, которая никогда не исчезнет.

Арина накрыла её руку краем пледа, спрятала шрамы.

— Спи, — сказала она тихо. — Завтра будет новый день.

Ника не ответила. Она спала — впервые за долгое время по-настоящему, без кошмаров, без верёвки, без темноты. Спала, потому что тело сдалось, потому что коньяк сделал своё дело, потому что рядом были люди, которые её не бросят. Даже когда она падала.

Арина встала, выпрямилась, отряхнула колени. Посмотрела на Турбо — тот сидел на диване, смотрел на спящую Нику.

— Ты бы хоть помог, — сказала она.

— Она не хочет моей помощи, — ответил Турбо. Голос ровный, но в глазах — что-то, чего он не показывал.

— А ты предложи, — сказала Арина.

— Не сейчас.

Арина фыркнула, но спорить не стала. Что с него взять?

Она посмотрела на спящую Нику — на её бледное лицо, на синяки под глазами, на расслабленные губы, на спутанные волосы, разметавшиеся по подушке. Вспомнила, какой та была раньше — весёлой, дерзкой, живой, с огнём в глазах и с вишнёвой сигаретой в зубах. Не такой — маленькой, худой, спрятанной в чёрной водолазке и джинсах, которые скрывают больше, чем показывают. Теперь Ника была другой. Но Арина знала — та, прежняя, была где-то внутри. И она вытащит её. Обязательно. Не в этот раз — в следующий. Не сегодня — завтра. Со временем.

Арина кивнула своим мыслям, вернулась к столу, налила себе чаю. Рядом сел Зима — бесшумно, как кот.

— Ты хорошо танцуешь, — сказал он, протягивая ей печенье.

— Врёшь, — ответила Арина, но улыбнулась.

— Не вру, — сказал Зима. Он вообще редко врал. Предпочитал молчать.

Они помолчали. На кухне играла музыка — кто-то поставил что-то весёлое, танцевальное. Кто-то мыл посуду, гремя тарелками. Кто-то собирался домой — надевал куртки, искал ключи, прощался. Время текло, никто его не считал.

— Ещё потанцуем? — спросил Зима.

— Ещё, — ответила Арина.

Она посмотрела на Нику — та спала, укрытая пледом, на полу её собственной кухни. Спала и улыбалась во сне. Может, ей снилось что-то хорошее. Может, молодость. Может, мама с папой. Может, ничего не снилось — просто ровная, спокойная темнота, без снов и без кошмаров. Но улыбалась — это было главное.

Арина взяла Зиму за руку.

— Пошли, — сказала она.

Зима встал, и они вышли в центр комнаты — танцевать. Медленно, неуклюже, счастливо, наступая друг другу на ноги и смеясь над этим.

Ника спала. И это был лучший подарок, который она могла себе сделать. Отключиться от мира, провалиться в тишину, забыть всё: дядю Витю, порезы, Турбо с его отвращением, больницу, темноту, холод.

— Сладких снов, — прошептал Ярик, проходя мимо.

Ника не слышала.

На кухне горел свет, играла музыка, звенели бокалы — жизнь продолжалась. Даже когда не хотелось.