Куколка. | Турбо.

Достали коньяк. Прошло 15 минут, а коньяк уже лился рекой.

Ника сидела рядом с Ариной — две подруги, две женщины, две пьющие дуры в этом коллективе из двух женщин. Остальные пили понемногу — чинно пригубливали, закусывали, не спешили. Вова с Раджой обсуждали какие-то дела, Пальто молча жевал, Марат спорил с Зимой о музыке, а Ярик, именинник, уже раскраснелся и начал громко смеяться над каждой шуткой. Турбо сидел в углу, курил в форточку и смотрел на Нику — краем глаза, исподлобья, но она делала вид, что не замечает. Или уже не могла замечать — коньяк делал своё дело.

— Ника! — Арина толкнула её локтем. — Расскажи им, как мы с тобой в шестнадцать лет...

— Не надо, — отмахнулась Ника, но улыбалась.

Улыбалась по-настоящему, не через силу. Коньяк развязал язык, расслабил плечи, прогнал куда-то вечную тяжесть в груди. Она чувствовала, как тепло разливается по телу, как мысли становятся мягкими и неострыми, как мир перестаёт быть враждебным. Наверное, это и есть то, что люди называют «отпустило». Хотя бы на вечер.

— Надо! — Арина повысила голос, обращаясь ко всем. — Мы с ней, девчонки, ещё те долбаебки! Серьёзно! Такие долбаебки, таких ещё поискать надо!

— Арина, блядь... — Ника попыталась закрыть ей рот рукой, но Арина отбилась.

— Вот представь! — Арина развела руками, чуть не задев чью-то тарелку. — Ей шестнадцать, только что похороны родителей, она приходит ко мне домой и говорит: «Арина, давай выпьем». Ну я, ебанатка, согласилась. Достала коньяк из папиного бара — хороший, между прочим, не этот шмурдяк, — и мы начали.

За столом засмеялись. Даже Пальто улыбнулся. Ника закатила глаза, но не перебивала.

— Она выпила стакан. Потом второй. Потом третий. Потом побелела, побледнела...

— Арина, я тебя убью, — сказала Ника, но в голосе не было злости. — Закрой свой рот, Рина!

— И блеванула! — торжественно объявила Арина. — Прямо в книжный шкаф! В папины книжки! В «Войну и мир»! Я потом эти страницы месяц оттирала! А она лежит на полу и говорит: «Толстой бы понял».

За столом грохнул хохот. Даже Вова, обычно сдержанный, усмехнулся в кружку. Турбо — в углу — чуть заметно покачал головой, но не улыбнулся. Он вообще не улыбался сегодня. Или Ника просто не смотрела.

— Арина, ты — мразь, — сказала Ника и дала ей подзатыльник. Легонько, по-дружески, как в старые добрые времена.

— Сама мразь! — Арина хлопнула её по плечу. — Но книжки мы всё-таки спасли. Правда, папа потом спрашивал, почему «Война и мир» пахнет коньяком. Я сказала, что это новый способ консервации страниц.

— И он поверил? — спросил Марат.

— Он был профессором, — ответила Арина. — Он верил всему, что пахло алкоголем.

Снова смех. Ника подлила себе ещё коньяку. Осмелела, руки почти не дрожали. Ярик посмотрел на неё, хотел сказать что-то про «не переусердствуй», но передумал. Сегодня — его день рождения. Сегодня — можно всё. Даже если завтра будет больно.

— А я про тебя расскажу! — сказала Ника, поворачиваясь к Арине. — Как ты бегала на дискачи в ДК! Помнишь?

— Ой, не надо про ДК, — Арина замахала руками, но Ника уже начала.

— Она приходила всегда первая, — объявила Ника, обращаясь ко всем. — Самая нарядная, в юбке такой короткой, что мать её не пускала из дома. А она вылезала через окно! В джинсы переодевалась уже на месте, в подворотне, а юбку в кусты прятала, чтобы потом домой в ней зайти и сказать: «Мама, я была в библиотеке».

— А ты сама? — огрызнулась Арина, покраснев. — А ты сама кого на дискачах отбивала? Помнишь Артёма?

Ника замерла на секунду. Воспоминание вынырнуло из глубины — яркое, дурацкое, такое далёкое, будто с другой жизнью. Артём. Стрижка ёжиком, вечно мятая футболка, пальцы, пахнущие дёшевым одеколоном. Он приглашал её танцевать, а сам смотрел на Наташу. Весь вечер. До самого закрытия.

Ника рассмеялась — громко, запрокинув голову. Впервые за долгое время — по-настоящему, не через силу.

— Артём, — повторила она, вытирая выступившие слёзы. — Артём — ещё тот пидор, блять! Он меня на танец пригласил, а сам весь вечер на Ленку смотрел. Я потом ему сказала: «Ты, если на неё смотреть пришёл, так и танцуй с ней». А он обиделся и ушёл.

— И правильно сделал, — сказала Арина. — Потому что мы с тобой — лучшие. Нам никто не нужен. Только мы друг у друга.

— И ты, и я, и коньяк, — добавила Ника, поднимая бокал.

— И коньяк! — поддержала Арина.

Они чокнулись. Выпили. Закусили вишней из пирога. Ярик смотрел на них и улыбался — широко, по-детски, как в те времена, когда они жили втроём и мир был целым.

Кто-то — кажется, Марат, который уже допил свою долю и начал требовать музыку, — включил магнитофон.

Из динамиков зашипело, потом заиграла музыка — старая кассета, которую Ярик держал для особых случаев. «Седая ночь». Голос Юрия Шатунова разливался по кухне, заполняя каждый угол, каждую щель, каждую паузу между словами.

Арина встала из-за стола так резко, что задела Нику плечом. Та не удержалась на стуле — и, чертыхаясь, с грохотом полетела на пол. Тарелки звякнули, бокал опрокинулся, вино разлилось по скатерти, впитываясь в белую ткань алыми пятнами. Вилка упала под стол, закатилась куда-то в темноту.

На секунду в комнате стало тихо.

Вова перестал говорить, Пальто замер с вилкой у рта, Марат поперхнулся. Ярик открыл рот.

— Ника! — крикнула Арина, наклоняясь. — Ты жива?

Ника не ответила сразу. Она лежала на полу, раскинув руки, глядя в потолок. В голове шумело, перед глазами плыли круги — коньяк, музыка, внезапное падение. И вдруг она рассмеялась. Не истерично, не надрывно — просто смеялась, потому что было смешно. Потому что её лучшая подруга, с которой они делили всё на свете, только что скинула её со стула. Потому что сегодня — день рождения брата. Потому что она жива. Потому что коньяк тёплый и вкусный, и музыка играет, и никто не умер.

— Жива, — сказала наконец Ника, всё ещё лежа на полу. — Жива, дура. Помоги встать.

Арина подхватила её под руки, поставила на ноги. Ника покачнулась, ухватилась за край стола. Голова кружилась, но хорошо. Легко. Почти как в старые добрые времена — когда они с Ариной бегали по дискачам, сплетничали о парнях, курили в подворотнях и не знали, что такое верёвка на люстре. Когда жизнь была простой и понятной.

— Танцевать давай! — потребовала Арина.

— Я не умею, — ответила Ника.

— А я умею за нас двоих! — Арина отступила на шаг, вскинула руки. «Седая ночь» всё играла — медленная, тягучая, как патока, как летний вечер, как время, которое остановилось.

Арина двигалась нелепо, размахивала руками, подпрыгивала, кружилась, задевала стулья, спотыкалась о собственные ноги. Она была пьяна — не так, чтобы не стоять, но так, чтобы не стесняться. Оранжевый свитер мелькал среди тёмных курток и водолазок, клетчатые штаны сбились, волосы растрепались. Она выглядела сумасшедшей. И прекрасной.

Ника смотрела на неё и чувствовала, как внутри, там, где долго было пусто и холодно, разгорается что-то тёплое. Не любовь — нет. Дружбу. Принятие. Жизнь.

Вова встал первым. Протянул руку Наташе — Ника только сейчас заметила, что та пришла с ним, сидела всё это время рядом, тихая, улыбчивая, с бокалом в руках. Наташа улыбнулась, поднялась, и они закружились по маленькой кухне — медленно, неуклюже, но красиво. Вова двигался тяжело, как человек, который не привык танцевать, но старался. Наташа вела его, смеялась, поправляла плечи.

Потом Ярик вытащил Зиму — тот не сопротивлялся. Ведомый, покорный, он двигался плавно, спокойно, без лишних телодвижений. Он вообще был спокойным — как его прозвище. Но сегодня, под «Седую ночь», в его глазах что-то зажглось. Может, музыка. Может, коньяк. Может, девушка в оранжевом свитере, которая кружилась в центре кухни, размахивая руками.

Марат прыгал вокруг Арины, пытаясь повторить её движения, но получалось смешно и нелепо. Он наступал ей на ноги, она пихала его локтем, он смеялся, она смеялась. Пальто молча кивнул в такт музыке, не вставая с места, но его пальцы барабанили по столу — в ритм, в такт. Раджа курил в форточку, смотрел на них и улыбался. Негромко, по-доброму. Он вообще редко улыбался.

Турбо оставался в углу — Ника чувствовала его взгляд, но не поднимала глаз. Не хотела портить себе вечер. Не хотела видеть его лицо — такое близкое и такое чужое.

Арина взяла Нику за руки.

— Танцуй, — сказала она. — Не будь тряпкой.

— Я не умею, — повторила Ника.

— Не умеешь? — Арина нахмурилась по-настоящему, без дурацкой гримасы. — А кто со мной на всех дискачах отплясывал так, что охранники выгоняли? А кто с парнями танцевала так, что они краснели и убегали? А кто...

— Это было давно, — перебила Ника.

— А сейчас что изменилось?

Ника не ответила. Что изменилось? Всё. Мир перевернулся несколько раз, она умирала, воскресала, умирала снова, резала вены, вешалась. Она стала другой. Той, кто боится танцевать. Той, кто прячет руки под рукавами.

Но Арина не ждала ответа. Она просто начала танцевать с ней. Держала за руки, кружила, заставляла двигаться. Ника поддалась — сначала нехотя, потом всё свободнее. Она не смотрела по сторонам, не боялась чужих взглядов, не думала о шрамах, которые видны под водолакой, или о синяках, которые скрывают джинсы. Она просто двигалась — под музыку, под ритм, под дыхание Арины рядом.

— Вот так, — шептала Арина. — Вот так, девочка. Ты жива. Ты здесь. Ты танцуешь.

Ника закрыла глаза. Музыка играла, ноги двигались сами, руки Арины держали её, не давая упасть. Вокруг шумели, смеялись, спорили — кто-то пролил ещё вино, кто-то разбил бокал, Ярик обещал всем налить по второй, но для Ники сейчас существовала только эта пластинка, только этот момент, только тепло коньяка в животе и запах Арининых духов — сладкий, цветочный, родной.

«Седая ночь» затихла. Кто-то перевернул кассету, заиграло что-то другое — быстрее, весёлое, с гитарным перебором и задорным ритмом. «Ласковый май» сменился чем-то танцевальным, и кухня взорвалась движением.

— Ещё! — крикнул Марат.

— Ещё! — поддержала Арина.

Ника открыла глаза. Посмотрела на Ярика — он танцевал с Наташей, смеялся, отбивал ритм ногами, выглядел счастливым. Таким, каким она давно его не видела. На Раджу — он стоял у окна, кивнул ей, поднял кружку. Мол, молодец. На Вову — тот уже не танцевал, а просто стоял, обняв Наташу со спины, и покачивался в такт музыке. Зима уже не спорил с Маратом — он смотрел на Арину, водил за ней взглядом, ловил каждое её движение.

— Наливай, — сказала Ника Арине, когда музыка стихла на минуту, чтобы сменить кассету.

— Ты уверена? — спросила Арина.

— Уверена.

Они выпили ещё по одной — залпом, как в молодости. Ника закашлялась, вытерла губы рукавом, засмеялась. Коньяк обжёг горло, разлился по животу теплом. На душе стало легко — настолько легко, насколько это вообще было возможно после всего.

— Дура, — сказала Арина, глядя на неё с улыбкой.

— Сама дура, — ответила Ника.

Они обнялись, и Ника почувствовала тепло — не коньячное, живое. Настоящее. От которого не умирают. От которого хочется жить.

Арина отстранилась, заглянула в глаза. Впервые за вечер — без шуток, без смеха. Серьёзно. Так, как умеют только лучшие подруги.

— Ты как? — спросила она.

— Нормально, — ответила Ника.

— Врёшь?

— Немного.

— Ну и ладно, — сказала Арина. — Я всё равно рядом. Я ещё не уехала. И не уеду, пока ты не поправишься.

— Я не болею, — сказала Ника, но это прозвучало неуверенно.

— Болеешь, — сказала Арина. — Но это лечится. Друзьями, коньяком и дурацкими танцами.

Ника не ответила. Просто уткнулась лбом в Аринино плечо и стояла так, пока не началась следующая песня.

За окном давно стемнело, но на кухне было жарко и шумно. Магнитофон играл, бокалы звенели, кто-то рассказывал анекдот — неудачный, под стол, но это никого не смущало. Ника крутила в руках сигарету — вишнёвую, свою, — но не зажигала. Просто смотрела, как дымятся пальцы у Арины, как танцует Наташа, как спорит с Зимой Марат, как Ярик открывает очередной подарок, а Раджа хлопает его по плечу. Как Вова шепчет что-то на ухо Наташе, и та краснеет. Как Пальто улыбается — Пальто, который никогда не улыбается, а сегодня улыбается.

— Жизнь, — сказала она себе. — Это называется жизнь.

И, наверное, впервые за долгое время Ника не хотела, чтобы она кончалась. Не сегодня. Не сейчас. Не под эту музыку, не в этом шуме.

Ярик обнял нику из-за спины.

— С днём рождения, братик, — сказала она.

— Спасибо, сестрёнка, — ответил он.

Они стояли так несколько секунд — брат и сестра, которые выжили. Которые всё ещё были здесь. Которые всё ещё дышали.

— Я люблю тебя, — сказала Ника.

— И я тебя, — ответил Ярик.

Она улыбнулась. Спрыгнула с подоконника, подошла к столу. Налила себе воды — последний глоток, чтобы завтра не болела голова. Арина, заметив это, подошла и забрала стакан.

— Пей, — сказала она. — Завтра пригодится.

За окном занимался рассвет. Новый день. Ника не знала, что он принесёт — боль, пустоту или новые попытки. Но сегодня — сегодня она была жива. И танцевала. И смеялась. И держала за руку подругу.

— Завтра, — сказала она Арине, — мы поедем на набережную. Как раньше.

— А сегодня? — спросила Арина.

— А сегодня — мы будем жить.

Она разлила остатки вина по стаканам, подняла свой.

— За жизнь, — сказала Ника.

— За жизнь, — повторила Арина.

— За жизнь, — сказал Ярик, подходя к ним.

Они выпили. Вино было тёплое, но это не имело значения. Потому что пили они не за вкус — за то, что у них ещё есть сегодняшний вечер, эта кухня, эта музыка, этот стол, этот коньяк, эти люди.

За то, что они живы.