Куколка. | Турбо.

Три дня Ника старалась.

Она вставала по утрам, умывалась холодной водой, заваривала чай. Ела через силу — ложку за ложкой, глоток за глотком. Улыбалась, когда Ярик шутил. Кивала, когда Раджа говорил о делах. Она делала вид. Вид, что не хочет умереть. Что боль уходит. Что мысли о верёвке и ноже больше не приходят по ночам.

Она врала — себе, Ярику, Радже. Потому что правда была страшнее. Потому что если бы они узнали, что она всё ещё смотрит на ножи и считает таблетки в аптечке — они бы заперли её. Или привязали. Или увезли куда-нибудь, где нет окон и острых предметов. А она не хотела быть запертой. Она хотела быть свободной — хотя бы в своём праве уйти. Но пока — она делала вид. И это было тяжелее, чем лежать и смотреть в стену.

Третьего июня Ника проснулась рано.

Солнце только начинало светить, за окном ещё не было слышно машин и голосов. Тишина. Ника лежала на диване — свою комнату она теперь не любила, слишком много воспоминаний, — и смотрела в потолок. День рождения Ярика. Ему исполнялось семнадцать. Или уже восемнадцать? Она сбилась со счёта. Кажется, семнадцать.

Ника закрыла глаза и вспомнила, как мама пекла пирог. Всегда с вишней. Всегда в форме сердечка. Ярик смеялся, выковыривал ягоды, ел их первыми, а корку оставлял на потом. Этот запах — ванили, выпечки, вишни — был запахом детства. Счастья. Любви. Всего того, что она потеряла.

Она открыла глаза. Села на кровати. Некоторое время просто сидела, глядя в стену. Потом встала, нашарила тапочки. Прошла на кухню, включила чайник. Достала из холодильника тесто — замесила ещё вчера, пока Ярик был в качалке. Вишню — мороженую, купленную в магазине, не такую вкусную, как бабушкина, но другую не найти.

Ника готовила молча. Без музыки, без разговоров. Руки делали всё сами — мамины рецепты жили в них, даже когда голова была пустой. Тесто раскаталось ровно, вишня легла аккуратно, сахар не пересыпался. Пирог получился красивым — почти как у мамы. Золотистая корочка, румяные бока, и вишнёвый сок, который чуть вытек и закарамелизировался по краям.

Ярик проснулся от запаха.

Он вышел из комнаты сонный, лохматый, в старой футболке, натянутой наизнанку. Увидел Нику у плиты — и замер. Смотрел на неё долго. На её руки в муке, на пирог, который розовел в духовке, на чайник, который уже вскипел и выключился. Ника не оборачивалась, но чувствовала его взгляд.

— Это мне? — спросил он, и голос его дрогнул.

— А кому же ещё? — ответила Ника, не оборачиваясь. — День рождения у тебя.

— Ты испекла? — переспросил Ярик, будто не веря своим глазам.

— Нет, соседка, — Ника усмехнулась — слабо, но искренне. — Конечно, я.

Ярик подошёл, обнял её со спины, прижался щекой к её плечу. Она чувствовала, как он дрожит.

— Спасибо, — прошептал он.

— Не за что, — сказала Ника. Она положила руки поверх его — перепачканные мукой, тонкие, бледные. — Помогать будешь?

— А что делать?

— Стол накрывай. Вечером гости придут.

Весь день они возились на кухне. Ярик резал салаты — криво, но с душой, с таким усердием, будто готовил их для королевского приёма. Ника мыла посуду, раскладывала закуски, ставила тарелки. Вспоминала, как мама учила её сервировать стол — вилка слева, нож справа, салфетки треугольником.

— Мама бы гордилась, — сказал Ярик, когда Ника поправила скатерть, выровняла тарелки.

— Думаешь? — спросила она.

— Знаю.

К вечеру квартира преобразилась. Скатерть — белая, с вышивкой, которую хранили для особых случаев. Тарелки — праздничные, с золотым ободком, те самые, которые бабушка привезла когда-то из Германии. Стеклянные бокалы — от бабушки, хрупкие, почти антикварные, их берегли для самых важных дней. Ника поставила их на стол, посмотрела, как свет играет в гранях, и улыбнулась.

— Красиво, — сказал Ярик.

— Угу, — ответила Ника. — Только у нас бокалов восемь, а гостей?

— Вова, Зима, Пальто, Марат, Раджа, Турбо... — Ярик перечислял на пальцах, — и мы с тобой. Восемь.

Ника пропустила имя Турбо мимо ушей. Не хотела думать о нём сегодня. Не хотела портить себе настроение. Пусть приходит. Пусть сидит. Она не смотрит в его сторону — и всё.

— Тогда хватит, — сказала она.

Ярик позвал гостей к пяти.

Квартира наполнилась голосами — сначала Раджа, с бутылкой коньяка и 30 рублями. Он обнял Ярика, поздравил, потом посмотрел на Нику — долго, внимательно, будто проверяя, всё ли в порядке. Она кивнула — мол, нормально. Он кивнул в ответ — принял.

Потом Вова — с коробкой конфет, перевязанной красной лентой, конечно деньгами и серьёзным видом именинника. Следом — Зима, Пальто, Марат — шумные, весёлые, с пакетами, из которых торчали разноцветные свёртки. Марат что-то громко доказывал Зиме, Пальто молча кивнул Ярику, поздравляя. Турбо принёс несколько бутылок коньяка. Он отдал пакет Ярику, но взглядом словно искал не Ярика.

Ника стояла в коридоре, прячась за спиной Ярика. Она не хотела выходить. Чувствовала себя чужой — в своей квартире, в своей одежде, в своей шкуре. На ней была чёрная водолазка с длинными рукавами — слишком тёплая для июня, но другую она не могла надеть. Джинсы — обычные, те, в которых ходила на работу. Волосы распущены, на лице — ни косметики. Она выглядела так, будто только что встала с кровати. Или с больничной койки.

— Ника, выходи, — позвал Ярик.

— Я здесь, — ответила она.

— Я имею в виду — к столу.

— Я потом.

— Что значит — потом? Ты всё готовила! Ты пирог пекла! Ты стол накрывала!

— Я плохо выгляжу, — тихо сказала Ника, опуская глаза. — Не хочу, чтобы они...

— Ника! — Ярик развернул её к себе, заглянул в глаза. — Ты самая красивая сестра на свете. А если ты сейчас же не переоденешься и не выйдешь к гостям — я тебя выволоку. Силой.

— Ты не посмеешь, — ответила она, но в голосе не было уверенности.

— Ещё как посмею.

Он взял её за плечи, развернул и легонько шлёпнул по затылку. Не больно — символически, по-братски, как в детстве, когда она капризничала перед школой и не хотела надевать форму.

— Иди одевайся. И макияж сделай. И улыбайся. Сегодня мой день, а не твой.

Ника вздохнула. Послушалась.

Она зашла в ванную, открыла тумбочку. Тени, тушь, помада — всё старое, купленное ещё до того, как мир перевернулся. Провела кисточкой по векам, покрасила ресницы, чуть подвела губы. Волосы расчесала, заколола заколкой сбоку — как любил когда-то Турбо, но она отогнала эту мысль. Посмотрела в зеркало — выглядела нормально. Не красиво, не ужасно. Живо — вот как. Живо.

— Хорошо, — сказала она себе. — Просто выйди. Поздоровайся. Улыбнись. Сядь в конце стола. Это не больно.

Она вышла.

В гостиной было шумно. Раджа рассказывал какую-то историю про знакомого из Чебоксар, Вова смеялся — редко, но метко, Пальто пил чай с печеньем, а Марат что-то доказывал Зиме, размахивая руками. Ярик принимал поздравления, открывал подарки. Ника встала в дверях, робко улыбнулась.

— С днём рождения, братик, — сказала она.

— Иди садись! — крикнул он, махнув рукой, и тут же отвлёкся на очередной свёрток.

Она сделала шаг. Потом второй. Потом третий. Все головы повернулись к ней.

— Привет, наверно. — тихо поздоровалась она. Голос почти не дрожал.

— Привет, Ника! — отозвался Марат. — А ты похорошела! Выглядишь лучше, чем в прошлый раз.

— Спасибо, — ответила Ника, чувствуя, как щёки заливает слабый румянец.

— Садись с нами, — сказал Зима, кивнув на свободное место.

Она взяла стул, хотела сесть в углу — подальше от всех, чтобы не привлекать внимания, — но Ярик уже тащил её на своё место, рядом с собой, во главе стола.

— Ты — главный гость, — сказал он. — Без тебя ничего бы не было. Ты стол накрывала, ты пирог пекла, ты... ты просто есть.

Она села. Краем глаза заметила Турбо — на другом конце, он не смотрел на неё. Или делал вид. Ника отвернулась.

В этот момент раздался звонок в дверь.

Ника пошла открывать — Ярик не договорил, начал спорить с Вовой о марке коньяка. Она дошла до двери, повернула замок.

На пороге, залитая вечерним солнцем, стояла Арина.

Высокая, худая, с короткой стрижкой — она всегда носила волосы длинными, а тут отрезала, и это делало её похожей на дерзкого подростка. Веснушки на носу, ярко-оранжевый свитер, клетчатые штаны — цветастая, шумная, нездешняя. В руках — огромный пакет, перевязанный красным бантом.

Она выглядела так, будто приехала с другой планеты. С планеты, где всё ещё пахло радостью и жизнью.

— Ника! — закричала Арина. — Ника, это ты?

Ника не успела ничего сказать — Арина бросилась на неё с объятиями. Запахло духами — сладкими, цветочными, такими, какие носила только она. И шампунем, и дорогой помадой, и чем-то ещё — жизнью. Жизнью без группировок, без выстрелов, без верёвок на люстре.

— Я скучала, — тараторила Арина в Никино плечо. — Я так скучала! Ты не представляешь! Ленинград — это круто, конечно, и учёба — зашибись, но там люди холодные, как рыбы, и никто не улыбается! А я приехала, и сразу к вам, и даже не предупредила, сюрприз! А у вас как дела? А где Ярик? А где все?

Ника стояла, не двигаясь. Смотрела на Арину — знакомую, родную, забытую. Смотрела и не верила, что она здесь. Что она приехала. Что она обнимает её как раньше, когда мир был другим. Когда они сидели с ней на подоконнике, курили вишнёвые сигареты и болтали о глупостях — о мальчиках, о фильмах, о том, как съесть шоколадку и не потолстеть.

— Ты чего молчишь? — Арина отстранилась, заглянула в глаза. — Ты плакала? У тебя глаза красные.

— Нет, — соврала Ника. — Аллергия.

— На что?

— На пыль.

— У вас тут пыльно, — согласилась Арина, оглядывая прихожую. — Но ничего, сейчас проветрим. Я надолго, на всё лето. Успеем и убраться, и погулять. И покатаемся на набережной, как раньше. Помнишь?

— Помню, — сказала Ника.

Она улыбнулась. Впервые за долгое время — не через силу, не потому что надо, а потому что внутри стало тепло. Не от того, что исчезла боль — она никуда не делась, — а от того, что рядом появился человек, который не знает о верёвке и порезах. Который смотрит на неё как на прежнюю. Который помнит её весёлой, здоровой, живой.

— Проходи, — сказала Ника. — Мы тут как раз... день рождения у Ярика.

— Помню-помню! — засуетилась Арина, входя в квартиру. — Я ему такие диски привезла! Из самого Ленинграда! Заграничные! Настоящие, не пиратские!

Она прошла в гостиную. На мгновение замолкла — увидела, кто сидит за столом. Вова, Зима, Пальто, Марат, Раджа. И Турбо — в углу, в чёрной водолазке, с сигаретой в руке, с этим своим вечным непроницаемым лицом.

— Ого, — сказала Арина, приподнимая бровь. — А у вас компания.

И в тот же момент — Ника заметила, краем глаза — Зима поднял голову. И замер. Он смотрел на Арину не отрываясь. Смотрел так, как будто увидел что-то давно потерянное и не мог поверить своим глазам. Как будто в его серой, спокойной, размеренной жизни вдруг включили цвет.

Арина этого не замечала — она уже подходила к Ярику, уже обнимала его, уже вручала пакет с дисками.

— С днём рождения, мелкий! — кричала она. — Вырос-то как! Смотреть страшно! Скоро меня ростом перегонишь!

— Сама ты мелкая, я то выше тебя буду. — огрызнулся Ярик, но улыбался — по-настоящему, широко, счастливо.

Арина повернулась к гостям. Улыбнулась — ослепительно, как умела только она.

— А рассказывайте, кто есть кто? — спросила она. — А то Ника никого никогда не знакомит, держит своих кавалеров в секрете.

Ника покраснела. Хотела что-то сказать, но не успела — Зима встал.

— Зима, — сказал он.

— Зима? — Арина засмеялась — звонко, музыкально. — А лето есть?

— Нет, — сказал Зима. — Я только есть.

Арина смотрела на него, он на неё. Между ними — через весь стол — пробежала искра. Маленькая, едва заметная, но Ника узнала её. Потому что сама так смотрела на Турбо. Давно. В другой жизни. Когда мир ещё не рухнул.

Она улыбнулась. Сдвинула бокал с Яриком, сделала глоток. Вино было сладким, приторным — не её вкус, но сегодня можно. Сегодня — день рождения брата. Сегодня — Арина вернулась. Сегодня — она сидела за одним столом с теми, кто её не бросил, и чувствовала почти нормальность.

Арина уже вовсю болтала со всеми — рассказывала про Ленинград, про общежитие, про походы в театр и про то, как она случайно провалилась в канализационный люк по дороге на экзамен. Зима слушал, не перебивая. Даже когда другие отвлекались на свои разговоры, он слушал только её. И улыбался.

— Ты чего улыбаешься? — спросил Ярик.

— Так, — ответила Ника. — Хорошо.

— Правда? — он смотрел на неё внимательно, ища подвох.

— Правда, — ответила Ника. И поняла, что не врёт. По крайней мере, в эту минуту — не врёт.

Она знала, что это ненадолго. Что завтра снова начнётся тишина и пустота. Что ночью вернутся кошмары. Что она снова будет смотреть на ножи и считать таблетки. Но сейчас — в эту минуту — она была здесь. Со всеми. Живая. С пирогом с вишней. С братом, который улыбался. С подругой, которая приехала. С Зимой, который смотрел так, будто впервые увидел солнце.

— Наливай ещё, — сказала Ника Ярику. — Сегодня твой день. Я разрешаю.

Ярик разлил вино по бокалам. Ника подняла свой.

— За тебя, братик, — сказала она. — За то, что мы есть друг у друга. За то, что мы живы. За то, что мы вместе.

— За нас, — сказал Ярик.

— За нас, — повторила Ника.

И выпила до дна.