Куколка. | Турбо.

Ника проснулась от того, что за окном пели птицы.

Сначала она не поняла, где находится — потолок был чужим, стены чужими, даже запах в комнате казался незнакомым. Потом память вернулась — резко, как удар. Вчерашняя ночь. Верёвка. Табуретка. Крик Раджи. И темнота, в которую она провалилась, когда верёвка сдавила горло.

Она лежала на диване, укрытая старым байковым одеялом. В комнате было тихо — только часы тикали на стене — мерно, успокаивающе, как в детстве, когда она просыпалась под этот звук и знала, что мама уже на кухне, а папа бреется перед зеркалом в ванной. Сейчас в квартире было тихо по-другому — не уютно, а тревожно, как затишье перед бурей.

За окном уже вовсю светило солнце — жёлтое, майское, равнодушное к её боли. Оно заливало комнату теплом, играло в пылинках, танцующих в воздухе, касалось старых обоев с зелёными цветочками, делая их почти красивыми. Мир жил своей жизнью — мир, в котором Ника всё ещё существовала.

Ника села. Шею саднило — там, где верёвка врезалась в кожу. Она провела пальцами по шее и нащупала ссадины — неровные, воспалённые, ещё не зажившие. Кожа была горячей, припухшей. Не больно. Просто — напоминание. Или наказание.

Она встала. Ноги дрожали, голова кружилась — не ела второй день. Тело было ватным, чужим, непослушным. Но она пошла. На кухню. Потому что нужно было. Потому что зачем-то проснулась.

Раджа спал в кресле, свесив голову на грудь. Его рука всё ещё лежала на подлокотнике — расслабленная, безвольная, с татуировками, которые Ника знала наизусть. Шрамы, рисунки, рубцы — история его жизни, которую он когда-то рассказал ей. Во сне он выглядел старше — морщины глубже, под глазами тени, щетина длиннее. Он выглядел уставшим. Измученным. Но он был здесь. Он приехал, когда она уже почти ушла. Он вытащил её. Он остался.

Ника замерла на секунду, разглядывая его. В груди что-то сжалось — не благодарность, нет. Что-то другое. Стыд? Может быть. Или просто понимание того, что она сделала с ним своей попыткой. Он не спал всю ночь. Он держал её, пока она рыдала. Он снял верёвку с люстры и убрал её, чтобы она больше не видела.

— Прости, — прошептала она беззвучно.

Раджа не услышал. Он спал, приоткрыв рот, и дышал тяжело — как человек, который бежал очень долго и наконец остановился.

Ника прошла мимо, стараясь не скрипеть половицами. Половицы не слушались — старый дом, старый пол, каждая доска пела свою песню. Она двигалась медленно, осторожно, босиком, чтобы шаги были тише. Ярик спал в своей комнате — дверь была приоткрыта, и Ника слышала, как он дышит. Тяжело, с присвистом — как человек, который наконец-то провалился в сон после бессонной ночи. Иногда он вздыхал, иногда ворочался, что-то бормотал — может, видел сны. Может, те же, что и она.

Ника заглянула в комнату. Ярик лежал на кровати — не раздеваясь, в джинсах и футболке, поверх одеяла. Одна рука свисала с кровати, пальцы были разжаты, будто он пытался кого-то схватить во сне и не смог. Лицо бледное, под глазами круги. Он выглядел старше своих семнадцати.

— Я люблю тебя, — прошептала Ника. — Ты не заслужил всего этого.

Ярик не ответил.

Ника пошла на кухню.

Кухня была маленькой, тесной, с пожелтевшими обоями и старым холодильником, который гудел так громко, что его было слышно из любой точки квартиры. Пахло вчерашним супом и сигаретами — Ярик курил, приоткрыв форточку, и дым успевал выветриваться, но запах оставался. На подоконнике стояла банка с засохшими цветами — искусственными, которых не нужно поливать. Мама любила такие.

Ника подошла к плите. Включила чайник — старый, алюминиевый, с отбитой эмалью. Он загудел, зашумел, наполнил кухню привычным звуком. Пока вода грелась, она стояла и смотрела на пустые стены. Думала о том, как много раз она стояла здесь раньше — с мамой, когда та учила её готовить суп. С папой, когда он заваривал кофе по утрам. С Яриком, когда они спорили о музыке, пока чайник кипел и пыхтел паром.

Теперь мамы и папы нет. Ярик спит. А она стоит и не знает, зачем проснулась.

Рука сама потянулась к хлебнице — достала батон, нарезанный ещё вчера. К маслу — намазала тонким слоем. К сыру — отрезала кусочек. Простые, механические движения, которые не требуют мыслей. Руки знали, что делать, даже когда голова была пустой.

Нож лежал на столе — кухонный, с чёрной ручкой, не острый, но удобный. Его точили редко, но он всё равно резал хорошо. Ярик говорил, что лучший нож — тот, который привык к руке. Этот был привычным.

Ника взяла его в руку.

И замерла.

Нож блестел в солнечных лучах — чистый, светлый, почти красивый. Свет играл на лезвии, отражался мелкими зайчиками, скользил по стенам, по потолку, по её лицу. Она смотрела на лезвие, на своё отражение в нём — бледное, худое, с огромными глазами, в которых не было жизни. Отражение смотрело на неё, и не мигало. Оно было чужим — не её.

Мысли пришли сами. Непрошенные, как всегда.

«А если вот так — по вене? Или горло перерезать, чтобы быстро? Не так, как в прошлый раз, когда было долго и больно. Просто — раз, и всё. Упасть. Не встать. Кровь течёт алая, тёплая. Она пахнет железом. Я помню этот запах».

Ника сжала рукоятку. Пальцы побелели, костяшки выступили. Нож казался тяжёлым — тяжелее, чем был на самом деле. Она не могла отвести взгляд. Лезвие манило, гипнотизировало, звало куда-то, где нет боли, нет страха, нет утрат.

«Лезвие холодное. Интересно, какое оно, когда входит в кожу? Острое. Скользкое. Быстрое. Сначала холод, потом жар, потом тепло, которое разливается по телу, и ты понимаешь — всё. Скоро конец».

— Нет, — прошептала она одними губами.

Но рука не слушалась. Она стояла, смотрела на нож, и внутри неё боролись две силы — страх смерти и притяжение того, что за ней. Пустота. Тишина. Ничего, что было бы лучше этого ничего. Она уже была там — в этой пустоте, когда верёвка сдавила горло и мир начал темнеть. Это было не больно. Это было спокойно.

— Нет, — сказала она громче.

Звук собственного голоса отрезвил. Он прозвучал в тишине кухни громко, даже резко — будто кто-то посторонний вошёл и сказал «хватит». Ника посмотрела на нож ещё раз, потом медленно, очень медленно, опустила его на стол. Положила ровно, параллельно краю — как учила бабушка, чтобы не скатился и не порезал никого.

Отошла на шаг. Потом на два.

Чайник кипел. Вода бурлила, выплёскивалась на горячую конфорку, шипела, наполняя кухню паром. Пламя под чайником почти погасло — вода выкипела. Ника выключила газ, выключила плиту. Постояла, глядя на остывающую конфорку, на чайник, который медленно замолкал.

Потом достала кружки — три штуки, разные. Одну — свою, с трещиной на ручке, подарок Наташи. Вторую — Ярика, с выцветшим рисунком рок-группы. Третью — для Раджи, простую, белую, без рисунка, какую дают в больницах. Разлила чай — уже не кипяток, но ещё горячий.

Бутерброды она не стала делать. Нож так и остался лежать на столе — чёрный, блестящий, опасный. Она смотрела на него, и в голове снова возникали картинки — не её, чужие. Как будто кто-то включил кино, и она не могла выключить. Ника накрыла нож полотенцем, чтобы не видеть. Спрятала. Как прятала порезы под рукавами, как прятала верёвку в шкафу, как прятала слёзы от Ярика.

— Так лучше, — сказала она себе. — Так спокойнее.

Она села на табурет, сжала кружку в руках. Чай обжигал пальцы, но она не отпускала. Боль была настоящей, живой — не той, от которой хочется умереть. Просто — боль.

Она смотрела в окно. Солнце поднималось всё выше, освещая двор, деревья, машины, чью-то кошку, которая грелась на подоконнике соседнего дома. Жизнь шла своим чередом, не спрашивая её разрешения. Люди просыпались, завтракали, спешили на работу, смеялись, ругались, любили. А она сидела на кухне, пила чай и думала о том, зачем всё это.

— Я жива, — сказала она себе. — Я жива. И это — не подвиг. Это просто — пока.

Она не знала, радоваться этому или нет. Не знала, хочет ли она быть живой. Не знала, будет ли завтра. Но сейчас — она сидела на кухне, пила чай и слушала, как за стеной спят те, кто её спасли.

Раджа проснулся от стука кружки — Ника поставила её на стол слишком резко, и керамика звякнула о дерево. Он открыл глаза, моргнул, просыпаясь, и сразу нашёл её взглядом. Она сидела за столом, уставившись в стену. Перед ней стоял остывший чай. Рядом — полотенце, прикрывавшее что-то.

— Ты чего не спишь? — спросил Раджа, вставая с кресла. Спина затекла, шея болела — спать в кресле было неудобно. Но он не жаловался.

— Проснулась, — ответила Ника. — Чайник поставила.

— Я вижу.

Раджа подошёл к столу. Отодвинул полотенце — и увидел нож. Накрытый, спрятанный, но всё ещё здесь. Он посмотрел на Нику — та отвела глаза.

— Ника, — сказал он тихо. — Что это?

— Ничего, — ответила она. — Я просто... забыла.

— Забыла что? — Раджа сел напротив.

— Забыла, что нельзя.

Он смотрел на неё долго, изучающе, пытаясь прочитать мысли на её бледном, осунувшемся лице. Ника не поднимала глаз — смотрела в кружку, на остывший чай, на трещину на ручке.

— Ты хотела? — спросил Раджа.

— Нет, — быстро сказала Ника. Слишком быстро. — Я просто смотрела.

— На нож?

— Да.

— Долго?

— Не помню. Может, минуту. Может, пять.

Раджа молчал. Взял нож за рукоятку — аккуратно, через полотенце, чтобы не оставлять отпечатков. Открыл ящик, положил туда и закрыл на ключ. Ключ вытащил из кармана — носил с собой, наверное, на всякий случай, или ещё с прошлого раза, когда прятал от неё опасные вещи.

Ника смотрела на это, не двигаясь. Не протестовала.

— Ты боишься, что я?.. — начала она.

— Не хочу проверять, — ответил Раджа, садясь обратно. — Я не дам тебе шанса. Не в этот раз. И не в следующий.

— А если я найду другой нож?

— Не найдёшь. Я уберу всё. Всё, что может тебя обидеть. Даже вилки спрячу, если придётся.

Ника опустила голову. Провела пальцем по трещине на кружке.

— Извини, — прошептала она.

— Не извиняйся, — сказал Раджа. — Просто живи.

— Легко сказать, — ответила Ника, и в её голосе впервые за долгое время проскользнуло что-то похожее на иронию. Или горечь.

— Я знаю, — сказал Раджа. — Знаю, что это тяжело. Но ты попробуй. Ради них. Ради Ярика. Ради себя. Ради меня.

Он взял её за руку. Она была холодной, тонкой, пальцы дрожали. Он сжал их осторожно — не больно, но крепко.

— И не смотри на ножи, — сказал он. — Не надо. Если что-то случится — зови. Я приду.

— Ты не всегда можешь прийти, — сказала Ника.

— К тебе — всегда, — ответил Раджа. — Всегда. Даже если я в другом городе — я приеду. Даже если ночь — я встану. Даже если война — я брошу всё. Ты поняла?

Ника подняла глаза. Смотрела на него долго, вглядываясь в его лицо — уставшее, измученное, но твёрдое. В его взгляде не было жалости — была решимость. И ещё что-то, чему она не могла дать имя. Может, любовь. Не как к женщине — как к сестре. Как к семье.

— Я не верю, — сказала она.

— Поверишь, — сказал Раджа. — Со временем.

Он подвинул к ней свою кружку с чаем — почти полную, ещё тёплую.

— Пей, — сказал он. — И завтракать будешь. Яичницу сделаю. С помидорами.

— Нет помидоров, — сказала Ника.

— Куплю, — ответил Раджа.

Чайник давно остыл, но на плите закипел новый — Ярик проснулся и поставил его, не спрашивая. Он вошёл в кухню, сонный, лохматый, с красными глазами. Увидел Нику — и выдохнул.

— Ты встала, — сказал он.

— Встала, — ответила Ника.

Ярик подошёл, обнял её — осторожно, боясь сделать больно. Сжал плечи, прижал к себе.

— Не делай так больше, — прошептал он. — Пожалуйста.

— Постараюсь, — ответила Ника. И впервые за долгое время в её голосе появилась надежда. Слабая, хрупкая, почти незаметная. Но она была.

Они сидели на кухне втроём — Ника, Ярик, Раджа. Пили чай, ели бутерброды, которые Ярик сделал вместо неё — пока она смотрела на нож, он встал, нарезал хлеб, намазал масло, положил сыр. Подал ей — и она взяла. Откусила. Прожевала. Проглотила.

За окном вставало солнце. Новый день. Ника не знала, что он принесёт. Не знала, сможет ли она забыть голос, который шептал: «Возьми нож». Не знала, сможет ли когда-нибудь смотреть на кухонные принадлежности без страха.

Но сегодня — сегодня она не хотела умирать. Этого было достаточно.

Раджа рассказывал о каких-то делах в Чебоксарах, Ярик смеялся над его историей про знакомого, который попал в неловкую ситуацию. Ника слушала и не слушала — просто сидела, сжимая кружку в руках, и пыталась запомнить это чувство. Тепло. Рядом. Жизнь.

— Я не уйду, — сказала она себе. — Не сегодня.

Это была маленькая победа. Может быть, последняя. Может быть, первая.

Она допила чай и улыбнулась — слабо, краешками губ, почти незаметно. Но улыбнулась.

И это было началом.