Глава 26.
Ночь не приносила облегчения.
Ника лежала на кровати, свернувшись калачиком, поджав колени к груди — поза эмбриона, поза человека, который хочет вернуться туда, где было безопасно. В утробу, в небытие, в то время, когда она ещё не знала, что такое предательство. Смотрела в потолок — в старый, потрескавшийся, с жёлтыми разводами от протекавшей крыши. Кто-то когда-то заклеил трещины бумагой, но бумага давно пожелтела и отклеилась по краям, свисая вниз тонкими, похожими на змеиную кожу лоскутами. Ника смотрела на них, но не видела. Её взгляд был направлен внутрь себя, в ту чёрную, бездонную пустоту, которая поселилась там после подвала и никак не хотела уходить.
За стеной дышал Раджа. Иногда он ворочался, старые пружины кровати жалобно скрипели, и Ника слышала, как он что-то бормочет во сне — неразборчиво, отрывисто, похоже на команды или на молитву. Может, ему снились кошмары. Может, те же, что и ей: подвал, темнота, запах сырости и страха. Но он хотя бы спал. А она не могла. Каждый раз, когда она закрывала глаза, перед ними вставало одно и то же — удар сзади, темнота, бетонный пол, чьи-то руки. А потом — пустота. Звенящая, ледяная, бесконечная пустота, в которой не было ни звука, ни цвета, ни надежды.
В какой-то момент она поняла, что лежать больше не может. Тело затекло, спина болела, глаза саднило от напряжения. Ника села на кровати, свесила ноги на пол. Старые половицы жалобно скрипнули под тяжестью её тела — худого, лёгкого, почти невесомого. За три недели она превратилась в тень. Кожа обтягивала кости, ключицы торчали как у заключённой из концлагеря, волосы выпадали и тускнели. Она не смотрела в зеркало — боялась увидеть себя.
Посмотрела на часы. Маленький круглый будильник на тумбочке показывал два часа ночи. Время застыло, не двигалось, будто тоже устало ждать. Где-то за окном лаяла собака — надрывно, тоскливо, будто чуяла смерть. Ника слушала этот лай и думала о том, что, наверное, собаки чувствуют то, чего не чувствуют люди. Или наоборот.
Она встала. Босиком прошла в прихожую, стараясь не скрипеть половицами. Пол был холодным — доски давно рассохлись, в щели дуло из подвала. Ника не обращала внимания. Она привыкла к холоду так же, как привыкла к пустоте. Тело больше не принадлежало ей, оно было чужим, ненужным, лишним.
В прихожей было темно. Свет с улицы пробивался сквозь грязное окно, отбрасывая на пол причудливые тени. Где-то горел фонарь — один на весь двор, тусклый, жёлтый, почти мёртвый. Ника подошла к платяному шкафу, приоткрыла дверцу. Там висела её старая куртка — та самая, в которой она ходила на вокзал, когда Турбо впервые её поцеловал. Куртка пахла табаком и пылью. Ника не стала её снимать. Ей нужно было другое.
Она задрала голову, посмотрела на антресоли. Туда, куда Ярик закидывал вещи, которые жалко выбросить и негде хранить. Старые журналы, сломанные игрушки, бабушкины валенки, какие-то коробки. Ника потянулась, встала на цыпочки, засунула руку в темноту. Пальцы нащупали что-то мягкое, потом твёрдое, потом — верёвку. Моток. Старый, из бабушкиных запасов — бельевая верёвка, которую бабушка вешала во дворе, пока была жива.
Ника не помнила, когда она туда попала. Может, Ярик закинул, когда разбирал кладовку. Может, осталась от бабушки. Не важно.
Она вытащила верёвку. Та была шершавой, жёсткой, тёмно-серой, с узелками на концах — там, где бабушка привязывала её к столбам. Ника смотрела на неё, и внутри, там, где было пусто, зашевелилось что-то. Не страх, не отчаяние, не боль — скорее спокойствие. Такое, какое бывает перед долгожданным сном.
Она прошла обратно в комнату. Села на кровать, распустила моток. Верёвка пахла пылью и временем — запах старого чердака, который она помнила с детства. Руки двигались сами собой, будто делали это сотни раз. Никто её не учил вязать узлы — пальцы сами запомнили. Сложила петлю, затянула, получив ровный круг, который свободно проходил через голову. Потом — второй узел, стопорный, чтобы не развязался. Потом — третий, для надёжности.
В темноте шуршали руки, скрипела верёвка. Ника работала молча, сосредоточенно, как когда-то в операционной — только там она шила раны, а здесь готовила себе конец.
— Так просто, — прошептала она.
Закончив, поднялась. Подошла к люстре — старой, советской, с тремя плафонами в форме тюльпанов, которые никто не включал годами. В одном из них давно перегорела лампочка, в другом поселился паук, сплетя свою аккуратную сеть. Ника смотрела на эту сеть, на мёртвых мух, которые висели в ней, и думала о том, что она — такая же муха. Попала в чью-то паутину, билась, вырывалась, а теперь затихла, дожидаясь конца.
Петлю она перебросила через крюк — тот самый, за который бабушка вешала люстру, когда та была новой. Крюк был старым, кованым, ещё с довоенных времён. Дёрнула — держал. Крепко.
Табуретка стояла у стены, на ней лежала стопка книг — Зима приносил, а Ника так и не открыла. Она отодвинула табурет на середину комнаты, прямо под люстру, под петлю. Встала на него. Высота оказалась такой, что шея оказывалась чуть ниже верёвки — пришлось приподняться на носки.
Смотрела на петлю. Чёрный круг на фоне белого потолка. Почти как нимб — только наоборот.
В голове вдруг всплыло детство. Не картинками — целыми фильмами.
Вот ей пять лет, они с папой на даче. Папа учит её кататься на велосипеде. Она боится, плачет, а папа смеётся и говорит: «Не бойся, я держу». Она едет, оглядывается — а папа уже отпустил, и она едет сама, ровно, уверенно. И смеётся от восторга.
Вот ей семь лет, первый класс. Мама заплетает ей косички на линейку, вплетает белые банты. Ника вертится перед зеркалом, довольная, красивая. Ярик, которому только три, сидит на горшке и пускает пузыри из слюней. «Я тебя люблю, — говорит мама. — Ты моя умница».
Вот ей девять лет, они с Яриком играют во дворе. Он падает, разбивает коленку, орёт. Ника бинтует его платком и говорит: «Не плачь, я с тобой». И он верит.
А потом — похороны. Два гроба. Мама и папа рядом, навсегда. Ей шестнадцать, Ярику двенадцать. Она держит его за руку, вцепившись так, что ногти оставляют следы на детской коже. Он не вырывается. Стоит, смотрит на людей в чёрном и не понимает, почему мама не встаёт.
— Мы справимся, — говорит он.
Нике восемнадцать, она заканчивает медицинское училище. Ярик заканчивает восьмой класс, приходит разбитый в кровь. Группировка. Ника орёт, он орёт, они ненавидят друг друга и любят одновременно. А потом появляется Раджа. Глава Хади Такташа, страшный, опасный, весь в татуировках и шрамах. Она боится его. Но он смотрит на неё не как на врага, не как на жертву, не как на разменную монету. Как на младшую сестру.
— Ты чего, Хлебова? — усмехается он. — Дрожишь вся. Не боись, я тебя не трону.
И не трогал. Никогда. Даже когда мог. Даже когда другие советовали. Он прикрывал её, помогал, вытаскивал из передряг. Сейчас — приехал, бросив дела в Чебоксарах. Ради неё.
Ника смотрит на петлю. А потом перед глазами — его лицо.
Турбо.
Вокзал. Март, холодно, ветер свистит, срывает с людей шапки. Он выскакивает из машины — чёрный, злой, красивый. Глаза горят, волосы растрёпаны.
— Ты уезжаешь? — кричит он.
— А тебе какая разница? — отвечает она. Ей страшно, но она не показывает.
— Разница, — говорит он.
И целует её. Первый раз. При всех, не спрашивая, не объясняя. Просто берёт и целует. У неё подкашиваются колени, голова идёт кругом, сердце останавливается. Весь мир перестаёт существовать — только он, только она, только этот поцелуй, который длится вечность.
А потом — кухня. Вечер. Он сидит на табурете, курит в форточку, смотрит на неё. Говорит: «Не переживай, я тебя в белое платье на нашей свадьбе одену». Ника смеётся, отмахивается, но внутри всё радуется. Потому что он обещал. Потому что он редко обещает. Потому что если обещает — значит, сбудется.
Ника зажмурилась. Крепко, до искр, до боли в глазных яблоках.
— Белое платье, — прошептала она. — Он обещал белое платье.
Слёзы потекли по щекам. Горячие, солёные, такие живые, такие настоящие — единственное, что осталось в ней живого. Она не вытирала их. Вдохнула. Выдохнула.
Надела петлю на шею.
Верёвка была шершавой, жёсткой, пахла пылью. Она касалась кожи, и Ника вздрогнула — что-то древнее, животное, спасательное, проснулось внутри. Тело не хотело умирать, даже если сознание уже устало. Но она пересилила.
— Простите меня, — прошептала она в пустоту. — Я больше не могу.
Табуретка стояла ровно, под ногами. Деревянная, старая, сколотая, та самая, на которой она сидела в детстве за уроками.
— Не могу, — повторила она.
И вдруг — крик.
— Ника!
Голос Раджи. Он стоял в дверях, бледный, с расширенными глазами. В одной майке, босиком, волосы взъерошены — видимо, вскочил, не разбирая. За его спиной — Ярик. Бледный, с перекошенным от ужаса лицом, сжимает косяк так, что побелели костяшки.
Ника дёрнулась от неожиданности. Нога соскользнула с табуретки, табурет с грохотом упал на пол — громко, на всю квартиру. Верёвка натянулась, впилась в шею. Стало тяжело дышать — не от того, что пережало, а от ужаса.
Она закашлялась, схватилась за верёвку, пытаясь ослабить — но не могла. Петля затянулась слишком сильно. Пальцы скользили, не слушались, дрожали.
— Твою мать! — заорал Раджа.
Он рванул к ней, подхватил под колени, приподнял, снимая петлю. Грубый, сильный — Ника и не знала, что у него столько сил. Где-то сзади Ярик орал: «Держи её!», что-то с грохотом упало, зазвенело — наверное, табуретка, которую он отшвырнул ногой.
Потом Ярик оказался рядом с ножом в руке — старый кухонный нож, которым бабушка резала хлеб. Перерезал верёвку одним движением — вжик, и петля повисла тряпкой.
Ника грохнулась на пол вместе с Раджей. Он сгруппировался, подмял её под себя, обхватил руками, прижал к груди. Она кашляла, хрипела, не могла вдохнуть. Шею жгло, перед глазами плыли красные круги, горло сдавило спазмом.
— Дыши, — командовал Раджа. — Ника, дыши, слышишь?!
Она слышала. Слышала его голос, слышала, как Ярик плачет, уткнувшись ей в плечо, слышала, как за стеной кто-то завёл машину. Но не могла ответить. Только хватала воздух ртом — жадно, судорожно, как выброшенная на берег рыба, пока лёгкие горели огнём.
Ярик стоял рядом, дрожал всем телом, сжимал в руке окровавленный нож — порезал пальцы, когда перерезал верёвку. Кровь капала на пол, но он не чувствовал. Смотрел на сестру, на её красное лицо, на полосы от верёвки на шее, на слёзы, которые текли по щекам, — и не мог дышать.
— Зачем? — спросил он. Голос чужой, детский, как в том далёком детстве, когда он боялся темноты и звал маму. — Зачем ты это сделала?
Ника смотрела на него, и слёзы всё текли — по щекам, по шее, по верёвке, которая всё ещё болталась на крюке. Её трясло — крупной, неконтролируемой дрожью, от которой стучали зубы и подгибались колени.
— Прости, — прошептала она. — Я не хотела, чтобы вы... чтобы вы нашли.
— Дура, — сказал Раджа. — Настоящая дура. Мы могли тебя потерять, Насовсем. Ты понимаешь?
— Понимаю, — еле слышно ответила Ника.
Она хотела сказать что-то ещё — извиниться, объяснить, что просто устала, что не хотела их пугать, что думала, они спят и ничего не увидят. Но не смогла. Голос прервался, и из груди вырвался долгий, протяжный всхлип.
Она заплакала навзрыд, впервые за долгое время, уткнувшись в плечо Радже. Плечи её сотрясались, слёзы текли ручьём, она обхватила его за шею и не отпускала. Раджа не отстранился. Держал её, здоровой рукой гладил по голове, шептал что-то успокаивающее — она не слышала, только чувствовала тепло.
Ярик сел на пол, на холодные доски, рядом. Взял её за руку — холодную, тонкую, в старых шрамах и свежих порезах. Пальцы дрожали, но он не отпускал.
— Мы здесь, — сказал он. — Мы рядом. Не уходи. Пожалуйста.
— Не уйду, — прошептала Ника. — Не сегодня.
— И не завтра, — добавил Раджа. — И никогда. Ты поняла?
Ника не ответила. Кивнул.
За окном серело. Сквозь грязное стекло пробивался мутный свет — начинался новый день.
Новое утро.
Верёвка всё ещё висела на крюке, покачиваясь от сквозняка. Раджа смотрел на неё, сжимал кулаки, и думал о том, что это испытание послано им не просто так. Может, чтобы понять, что они теряют. Может, чтобы научиться ценить. Может, чтобы никогда больше не отпускать.
— Всё будет хорошо, — сказал он.
— Правда? — спросила Ника.
— Правда, — ответил Раджа.
— Врёшь.
— Может быть, — согласился он. — Но я всё равно буду рядом. Врать, спасать, держать. Что хочешь. Только не умирай.
Ника подняла голову. Посмотрела на него — заплаканными, красными глазами.
— Хорошо, — сказала она. — Я попробую.
— И это всё, о чём я прошу.
Ника закрыла глаза. Откинулась на его плечо. Затихла.
За окном вставало солнце, золотило стены, пол, их лица.
Новый день.
Новая надежда.