Куколка. | Турбо.

Ника плакала до самого утра.

Не так, как раньше — тихо, в подушку, чтобы никто не слышал, чтобы никто не пришёл, не увидел её слабой. Все предыдущие ночи она давила слёзы в себе, зажимала рот рукой, кусала губы до крови, лишь бы не издавать ни звука. Но этой ночью что-то сломалось. Окончательно. Та стена, которую она строила годами — из боли, из страха, из притворного спокойствия, — рухнула, рассыпалась в прах. И всё, что копилось внутри месяцами, вырвалось наружу.

Теперь она рыдала в голос, не стесняясь, не зажимая рот рукой, не пытаясь сдержать рвущиеся из груди звуки. Это были не просто слёзы — это были все слёзы, которые она не выплакала за последние месяцы. За подвал, где её держали в темноте. За больницу, где она очнулась после комы и не узнала себя в зеркале. За пустоту, которая поселилась внутри и не уходила даже тогда, когда она улыбалась. За верёвку, которую она держала в руках. За белую петлю на сером потолке, которая смотрела на неё чёрным кругом.

За маму, которую она не успела спасти. За папу, который не дожил до её выпускного. За себя — потерянную, сломанную, почти ушедшую. За ту девочку, которая когда-то верила, что жизнь будет долгой и счастливой.

Она сидела на полу, прислонившись спиной к стене, в той же прихожей, где несколько часов назад стояла на табуретке. Стена была холодной — побеленные доски, в которые упирались голые лопатки. Ника чувствовала этот холод, но не обращала внимания. Ей было всё равно. Всё, что она знала сейчас — это боль в горле от криков и тепло рук, которые держали её.

Раджа обнимал её, прижимал к себе, не отпуская. Что говорить, когда слов нет? Что может сказать человек, который видел смерть, который убивал, который сам чуть не сошёл с ума в Афгане, глядя, как умирают его друзья? Слова — пустое. Действие — вот что важно. А он действовал — держал, не отпускал, давал ей выплакаться, не стыдя, не жалея, не требуя прекратить.

Он сидел на холодном полу, в одной майке, босиком, не обращая внимания на сквозняк из приоткрытой форточки. Привалился спиной к стене. И держал её, как маленькую, как тогда, на пустыре, когда она впервые взяла в руки пистолет. Только сейчас она не стреляла — она плакала. И это было страшнее любого выстрела. Потому что выстрел — это мгновение. А это длилось часами, и у него не было конца.

Ярик сидел с другой стороны, обняв сестру за плечи. Щекой прижался к её макушке и чувствовал, как она дрожит — мелко, часто, не переставая. Дрожь была крупной, неконтролируемой — как будто внутри у неё завёлся мотор, который невозможно выключить. Он тоже молчал. Что он мог сказать? Что всё будет хорошо? Он не верил в это сам. Что он её не бросит? Она не поверит — потому что когда-то он уже отвернулся, когда она нуждалась в нём больше всего. Что она нужна ему? Она знала — и всё равно хотела умереть. Значит, не настолько нужна. Значит, её любви к нему было недостаточно, чтобы остаться.

Ярик сжимал её плечо, водил ладонью по спине, чувствуя каждую косточку под тонкой тканью футболки. Она была такой худой — под кожей просвечивали позвонки, рёбра торчали, как у голодного ребёнка. Он не знал, как вернуть ей вес, как заставить есть, как научить жить заново.

— Я здесь, — шептал он иногда. — Я здесь, Ника. Ты не одна.

Она не отвечала. Но её плечо под его рукой чуть-чуть расслаблялось. И это было лучше любых слов.

Верёвка всё ещё висела на люстре. Никто её не снял. Никто не решался подойти к ней, снять, выбросить — будто это было признанием того, что случилось. Будто если верёвка останется на месте, то можно делать вид, что ничего не произошло. А если снять — значит, признать, что она почти повесилась, что они почти её потеряли.

Раджа смотрел на верёвку, и в глазах его было что-то такое, от чего становилось страшно — не тем страхом, от которого бегут, а тем, от которого замирают. В них была злость, смешанная с отчаянием, и усталость, и боль, и ещё что-то, чему не было названия. Он не злился на Нику. Он злился на себя. Потому что не уберёг. Потому что уехал в Чебоксары, когда она нуждалась в нём. Потому что не приехал раньше, чем она взяла эту верёвку в руки. Потому что не заметил, как всё плохо, хотя должен был заметить. Он же старший брат. Он же обещал.

— Я не должен был оставлять тебя одну, — сказал он наконец. Голос его был глухим, чужим, будто говорил не он, а кто-то другой, более старый и уставший.

— Не твоя вина, — ответила Ника. Голос её был чужим — осипшим от криков, сухим, почти безжизненным. Как у человека, который разучился говорить.

— Я знаю. Но я всё равно виноват.

Ника не стала спорить. Ей не хватало сил даже на это. Она просто сидела, прижавшись к его груди, и слушала, как стучит его сердце — ровно, спокойно, так, как не стучало её уже очень давно.

Время тянулось медленно. Слёзы постепенно иссякали — не потому, что боль прошла, а потому, что тело не могло больше. Глаза опухли, горло болело от криков, в груди саднило от каждого вдоха, как будто внутри поселился острый, колючий комок, который не рассасывался. Но внутри стало чуть легче. Не намного — просто чуть-чуть, как будто из переполненного стакана отлили лишнее, и вода перестала литься через край. Как будто прорвало плотину, и теперь вода могла течь спокойно, не разрушая берега.

Раджа всё держал её. Пальцы его впились в плечо — не больно, скорее надёжно, как якорь, который не даёт уплыть. Иногда он гладил её по голове — осторожно, будто боялся, что она рассыплется. Проводил ладонью по спутанным волосам, убирал их с лица, заправлял за уши. Она не сопротивлялась — только закрывала глаза и дышала.

— Ты как? — спросил он шёпотом.

— Плохо, — ответила Ника. — Но уже не так плохо, как ночью.

— Это уже что-то.

— Да.

Ярик не отпускал её руку. Её холодные, тонкие пальцы лежали в его тёплой ладони, и он сжимал их так сильно, будто хотел передать ей своё тепло. Всё. До последней капли. Ему казалось, что если он разожмёт пальцы, она исчезнет — растворится в утреннем свете, как тень, как дым, как сон, который забывается сразу после пробуждения.

— Ты не представляешь, как я испугался, — сказал он. — Когда я увидел верёвку на люстре... когда ты повисла... у меня сердце остановилось.

— Прости, — прошептала Ника.

— Не извиняйся. Просто не делай так больше.

— Я не хотела, чтобы вы нашли. Я думала, вы спите.

— Мы всегда просыпаемся, — сказал Раджа. — Когда ты плачешь. Когда кричишь. Когда молчишь слишком долго. Мы слушаем. Всегда.

Ника подняла голову, посмотрела на него красными, опухшими глазами.

— Я не знала, что вы слушаете.

— Теперь знаешь.

За окном серело. Сначала небо стало тёмно-синим, почти чёрным у горизонта, где ещё пряталась ночь. Потом — фиолетовым, густым, как чернила. Потом — розовым, нежным, как лепестки пионов, которые росли у бабушки в палисаднике. Первые лучи солнца пробились сквозь облака, упали на пыльный подоконник, на старые обои с зелёными цветочками, на верёвку, всё ещё висевшую на люстре.

Город просыпался. Где-то залаяла собака — звонко, радостно, на весь двор. Хлопнула дверь подъезда — кто-то вышел на работу, не зная и не желая знать, что произошло здесь этой ночью. Заурчал мотор машины, заскрипели качели во дворе, запели птицы — сначала одна, потом вторая, потом целый хор. Жизнь продолжалась — равнодушная, безразличная, но живая. Несмотря ни на что.

— Спи, — сказал Раджа. — Уже утро. Ты не спала всю ночь.

— Не могу, — ответила Ника.

— Можешь. Я здесь. Я не уйду.

— А вдруг я проснусь, а вас нет?

— Не проснёшься. Мы будем здесь. Всё время. По очереди, но будем.

Ника подняла на него глаза — красные, опухшие, с синяками под ними, которые казались ещё темнее на бледной, почти прозрачной коже. В них не было надежды. Но не было и того мёртвого спокойствия, которое пугало его больше всего — когда она смотрит и не видит, слушает и не слышит, живёт и не чувствует. Была усталость. Огромная, всепоглощающая усталость, от которой хочется только одного — закрыть глаза и провалиться в темноту. Но не навсегда. Просто — уснуть.

Она закрыла глаза. Пальцы сжались — вокруг руки Ярика, вокруг плеча Раджи. Маленькие, слабые, но цепкие. Как у ребёнка, который боится упасть.

— Вы здесь? — прошептала она.

— Мы здесь, — ответил Ярик. Голос его дрожал, но он старался говорить ровно, чтобы не напугать её.

— Мы никуда не уйдём, — добавил Раджа.

Ника вздохнула. Глубоко, прерывисто, как после долгого бега — когда лёгкие горят, когда сердце выскакивает из груди, когда ноги не слушаются, но ты всё равно бежишь, потому что не можешь остановиться. Только сейчас она не бежала. Она останавливалась. Падала. И её ловили.

Она заснула.

Не провалилась в беспамятство, не отключилась — именно заснула. Спокойно, ровно, как спала когда-то в детстве, когда мама сидела у её кровати и гладила по волосам, напевая колыбельную про сонного кота и серого волчка. Дыхание стало глубже, плечи расслабились, сжатые кулаки разжались, пальцы, сжимавшие чьи-то руки, чуть ослабли — но не разжались полностью.

Она спала, сжимая во сне руку Раджи и Ярика.

Они сидели недвижимо. Боялись пошевелиться, чтобы не разбудить. Боялись посмотреть друг на друга — вдруг в глазах увидят то, что страшатся признать. Что она почти ушла. Что они почти не успели. Что чудо — это не когда врачи делают своё дело, а когда ты просыпаешься и понимаешь, что всё ещё жив. Что самое страшное — не смерть, а то мгновение, когда ты думаешь, что она уже случилась.

— Она уснула, — сказал Ярик шёпотом. Он боялся говорить громко — вдруг она проснётся, и всё начнётся заново.

— Угу, — ответил Раджа. Он не отрывал взгляда от лица Ники — такой бледной, такой худой, такой непохожей на ту девчонку, которая когда-то училась стрелять на пустыре.

— Что теперь?

— Теперь будем жить. Потихоньку. День за днём. Сутки за сутками. Как все.

— А вдруг она снова? — Ярик не договорил. Слова застряли в горле, потому что даже думать об этом было страшно. Снова — ночь. Снова — верёвка. Снова — петля. Снова — крик посреди тишины и бег в темноту, когда не знаешь, успеешь ли.

— Не снова, — уверенно сказал Раджа. — Я не дам.

— А если не сможешь?

— Смогу.

— Как ты можешь быть так уверен?

— Потому что если я не буду уверен, если я позволю себе усомниться, то мы все сломаемся. — Раджа посмотрел на Ярика. — Ты должен верить. Даже когда страшно. Даже когда кажется, что хуже уже некуда. Верь.

Ярик кивнул. Он хотел верить. Правда, хотел. Но внутри, там, где жила тревога, было темно и холодно, как в подвале, где держали Нику. Он боялся, что она сломается окончательно. Боялся, что в следующий раз они не успеют. Боялся, что однажды утром он проснётся, а её не будет — только пустая кровать, только запах её духов, который выветрится через неделю.

Он сжал руку Ники — осторожно, чтобы не разбудить. Она не отреагировала — спала, уткнувшись лицом в плечо Радже, и дышала ровно.

Солнце поднималось всё выше, освещая комнату. Золотые лучи пробивались сквозь щели в шторах, падали на пол, на старый ковёр с потёртым ворсом, на разбросанные вещи, на пепельницу, полную окурков. Верёвка на люстре больше не казалась такой страшной — просто кусок старой бельевой верёвки, которую забыли убрать. Кто-то повесил её на крюк, чтобы повеситься. А теперь она висела, никому не нужная, напоминая о том, что могло случиться, но не случилось.

Раджа смотрел на верёвку, и внутри у него поднималась злость. Глубокая, тяжёлая, такая, от которой хочется крушить всё вокруг. Не на Нику — на себя. На то, что не заметил. Что не приехал раньше. Что позволил ей дойти до такого состояния. Что не спросил, как на самом деле, когда она отвечала «нормально».

— Я сниму её, — сказал он, кивая на верёвку. — Когда она проснётся, её уже не будет.

— Хорошо, — сказал Ярик.

— И ключи от комнаты... на время.

— Ты хочешь запереть её?

— Нет. Я хочу, чтобы мы знали, что она не сможет навредить себе, пока мы спим. А когда проснёмся — будем рядом. Постоянно. По очереди.

— А если она будет против?

— Пусть злится. Пусть кричит. Пусть ненавидит. Но будет жива.

— А если она перестанет нам доверять?

— Она и так нам не доверяет. — Раджа вздохнул. — Мы должны заслужить это доверие снова. Своими поступками. Своим присутствием. Своей любовью. Даже если на это уйдут годы.

Ярик кивнул. Впервые за долгое время у него появился план. Что-то, за что можно ухватиться, когда страх подступает к горлу. Что-то, что можно сделать, когда руки опускаются.

Скоро Раджа встанет и снимет верёвку. Скоро Ника проснётся и увидит, что люстра пуста. Скоро они начнут новую жизнь — не с чистого листа, с грязного, исписанного, перечёркнутого, но всё же — новую.

Ника спала. И во сне улыбалась. Первый раз за долгое время — без содроганий, без криков, без верёвки. Спокойная, почти счастливая, как в детстве, когда они жили все вместе — мама, папа, Ярик. Когда она бегала босиком по траве и не боялась темноты.

— Смотри, — сказал Ярик шёпотом. — Она улыбается.

Раджа посмотрел. Уголки губ Ники дрогнули, сложились в слабую, почти незаметную улыбку. Во сне она была той Никой, которую он знал раньше — не сломленной женщиной, стоявшей на табуретке с петлёй на шее, а просто девчонкой, которая любила вишнёвые сигареты и верила в белые платья.

— Хороший знак, — сказал Раджа. — Значит, она ещё не сдалась.

— Надеюсь.

— Не надейся. Просто будь рядом.

Ярик кивнул. Сжал руку сестры.

Они сидели на холодном полу, не двигаясь, боясь спугнуть её сон. Время шло — час, два, три. Солнце поднималось всё выше, золотило стены, пол, их лица. За окном начали хлопать двери, зашумел двор — кто-то уходил на работу, кто-то выгуливал собак, кто-то нёс сумки с продуктами. Обычная жизнь, которая не знала и не хотела знать, что здесь, за этой старой дверью, человек, который ещё час назад готов был умереть, теперь спит и улыбается во сне.

— Раджа, — позвал Ярик.

— М?

— Ты боялся?

— Больше, чем когда-либо, — честно ответил Раджа. — В Афгане я знал, что меня могут убить. Это было понятно, привычно. А здесь... здесь я не знал, что делать. Я не умею спасать самоубийц. Я умею стрелять, драться, командовать. А с этим... не умею.

— Я тоже не умею, — сказал Ярик.

— Никто не умеет. Мы учимся на ходу. И надеемся, что не наделаем ошибок.

— А если наделаем?

— Будем исправлять. Долго, трудно, через боль и слёзы. Но будем.

Раджа посмотрел на Нику. Она спала, прижавшись к нему, и её дыхание было ровным, спокойным — таким, каким он не слышал его уже очень давно. Может, с того самого дня, когда всё только начиналось когда она впервые пришла в качалку с пистолетом в руке.

— Отдыхай, — прошептал он. — Ты заслужила.

Ника не ответила.

А они сидели и ждали — когда она проснётся, когда вернётся, когда снова станет собой.

И ждали не зря.