Куколка. | Турбо.

Раджа приехал на десятый день.

Ника не ждала его — она вообще перестала кого-либо ждать. Сидела на кухне, пила тёплый чай, смотрела в одну точку на стене. Чай давно остыл, но она не замечала. За окном светало, потом темнело, потом снова светало — дни сменяли друг друга, не оставляя следов. Ника перестала их считать. Она просто существовала. Дышала. Иногда ела. Иногда спала. Но всё это происходило как будто не с ней, а с кем-то другим, далёким и неважным.

Ярик был рядом. Он не отходил от неё ни на шаг с тех пор, как она вернулась. Спал на кухне, на старом диване, который продавился так, что пружины впивались в спину. Не жаловался. Варил супы, каши, кипятил чай — всё то, чем пытался её накормить. Ника ела, когда он не видел. Маленькими кусочками, без аппетита, просто чтобы он отстал. Ярик замечал, что еда убывает, и ему становилось легче. Он не знал, что она ест только за его спиной, быстро, торопливо, почти не жуя. Не знал, что она выходит на кухню, только когда он уходит в качалку или в магазин.

В дверь позвонили — три коротких, один длинный. Свой.

Ника вздрогнула, но не пошевелилась. Ярик пошёл открывать.

На пороге стоял Раджа. В чёрной кожаной куртке, с опухшими от долгой дороги глазами, небритый, уставший. От него пахло табаком, бензином и потом — как от человека, который не спал последние сутки. Он выглядел старше, чем три недели назад. Глубже залегли морщины вокруг глаз, резче обозначились скулы, под глазами залегли тени — не спал, наверное, всё время, пока был в Чебоксарах.

— Где? — спросил он вместо приветствия.

— На кухне, — ответил Ярик.

Раджа скинул куртку на вешалку, даже не повесил — бросил, как ненужную тряпку. Прошёл в кухню. Остановился в дверях. Посмотрел на Нику — и замер.

Он видел её три недели назад, когда уезжал в Чебоксары. Тогда она была бледной и худой, но в ней ещё теплилась жизнь. В глазах ещё можно было разглядеть что-то живое, хотя и спрятанное глубоко, за слоями боли и усталости. Сейчас перед ним сидел скелет, обтянутый кожей. Глаза провалились, скулы торчали, волосы тусклые — даже цвет их, казалось, выцвел и выгорел. Она сидела на табурете, сжавшись в комок, обхватив колени руками, и смотрела в стену. Взгляд был пустым, неподвижным, будто внутри неё не осталось ни мыслей, ни чувств — только пустота, та самая, которую он боялся увидеть.

— Ничего себе, — сказал Раджа. Голос сел, стал хриплым, чужим. — Ты... ты почти исчезла.

Ника медленно, очень медленно повернула голову. Посмотрела на него — и в её глазах не было ни удивления, ни радости, ни страха. Только пустота. Такая же, как три недели назад, когда они прощались на вокзале в Казани.

— Здравствуй, — сказала она тихо. Её голос звучал сухо, безжизненно, как шорох сухих листьев.

— Здравствуй, — ответил Раджа.

Он сел напротив неё. Некоторое время они молчали — только Ярик гремел кастрюлями у плиты, только капала вода из крана, где-то за стеной лаяла собака. Обычные звуки, от которых хотелось плакать, потому что жизнь продолжалась, а она — нет.

Раджа смотрел на Нику, и в его голове проносились мысли одна страшнее другой. Как она дошла до такого состояния? Что случилось? Почему Ярик не позвонил раньше? Что он может сделать сейчас, чтобы её вернуть? Он перебирал варианты, вспоминал, что советовали врачи в Казани, когда они выписывали Нику после той попытки. "Покой, забота, время", — сказали они. "И чтобы кто-то был рядом. Постоянно".

Он был не рядом. Уехал. Бросил.

Раджа ненавидел себя в этот момент. Ненавидел за то, что не уберёг, за то, что не приехал раньше, за то, что раз в день говорил с Яриком по телефону и слышал "всё нормально", хотя всё было далеко не нормально. Ярик врал? Или сам не понимал, насколько всё серьёзно? Не важно. Важно то, что Ника сейчас сидела перед ним — живая, но мёртвая внутри.

— Ты устал с дороги, — сказала Ника. — Ложись. Отдохни.

— Не хочу отдыхать, — ответил Раджа. — Хочу с тобой поговорить.

— Не о чем.

— Есть о чём.

Ника промолчала. Посмотрела в окно. Там, за стеклом, начинался новый день — серый, пасмурный, с мелким дождём, который моросил с самого утра. Казань просыпалась, не зная и не желая знать, что происходит в этой маленькой кухне на третьем этаже старой хрущёвки.

Раджа подвинул к ней тарелку с картошкой — горячей, рассыпчатой, с кусочком масла, которое уже растаяло и растеклось золотистой лужицей. Ярик приготовил, старался, боялся, что пересолит или переварит. Получилось даже вкусно.

— Ешь, — сказал Раджа.

Не попросил — приказал. Как когда-то, на пустыре, когда учил её стрелять. "Смотри вперёд, не отвлекайся. Выдохни — и жми на курок". Тогда она слушалась. Сейчас — нет.

Ника посмотрела на тарелку. Потом на Раджу. Взяла вилку. Отломила маленький кусочек — такой маленький, что его почти не было видно, — положила в рот. Пожевала. Проглотила. Потом ещё кусочек. И ещё. Она ела медленно, без аппетита, но ела. И не отворачивалась.

Ярик, стоявший у плиты, замер. Смотрел, как сестра ест — впервые без принуждения, без уговоров, без того, чтобы он стоял над душой и уговаривал: "Ну пожалуйста, Ника, ну хоть ложечку". Мало, медленно, но сама. И не отворачивалась.

Он чуть не заплакал. Сдержался.

Раджа сидел, сцепив пальцы на столе, и молчал. Не смотрел на неё — боялся спугнуть, боялся, что она заметит его взгляд и остановится. Только иногда, краем глаза, бросал короткие взгляды — на её руки, на лицо, на то, как она держит вилку.

Пальцы дрожали. Заметно, даже при тусклом свете кухонной лампочки. Вилка позвякивала о край тарелки, иногда соскальзывала, царапала керамику с противным скрипом. Ника не обращала внимания. Ела, смотрела в тарелку, не поднимая глаз.

— Ты как? — спросил Раджа, когда она отодвинула еду. В тарелке оставалось ещё больше половины — слишком много для неё, слишком мало для нормального человека.

— Нормально, — ответила Ника.

— Не похоже.

— Я жива. Этого достаточно.

Раджа хотел сказать, что этого не достаточно. Что быть живой и чувствовать себя живой — разные вещи. Но промолчал. Не сейчас.

Ярик молча налил ей чаю — горячего, крепкого, с сахаром, три ложки, как она любила когда-то. Поставил перед ней кружку — старенькую, с отбитым краем, ту самую, из которой она пила каждое утро, когда всё было хорошо. Ника взяла кружку обеими руками — маленькими, бледными, с синими венами и длинными рукавами, которые закрывали запястья. Сжала, греясь.

Раджа заметил рукава сразу. Они были длинными — ниже запястий, почти до середины ладони, широкими, свободными, из толстой вязаной кофты, которую Ника носила ещё в прошлом году. Он заметил, как она прячет руки. Как отодвигает их, когда наклоняется за хлебом. Как поправляет рукава, будто боится, что они закатятся сами. Как перехватывает кружку по-другому, когда кто-то смотрит.

— Спасибо, — сказала Ника, поставив кружку.

— Не за что, — ответил Ярик. Он улыбался — впервые за долгое время. Робко, неуверенно, но улыбался.

— Вкусно, — добавила Ника. — Картошка.

— Я старался, — сказал Ярик и улыбнулся ещё шире, почти по-детски, как раньше, когда они жили с родителями и он только учился готовить.

Ника встала, собрала тарелки. Медленно, будто каждое движение давалось ей с трудом. Пошла к раковине — спиной к ним, осторожно, не делая резких движений. Раджа смотрел ей вслед, и что-то в её походке было не так. Слишком осторожно. Слишком напряжённо. Словно каждое движение давалось через силу, будто она боялась сделать лишний шаг или слишком резко повернуться.

Она открыла кран, начала мыть тарелку. Спина прямая, плечи опущены. Раджа смотрел на её руки — на то, как вода течёт по пальцам, как она трёт губкой края тарелки. Рукава оставались на месте — длинные, широкие, сползали на кисти, мешали. Ника мыла аккуратно, стараясь не замочить их. Но вода всё равно попала — тёмное пятно расползлось по левому рукаву.

Она замерла.

Постояла секунду, другую, третью. Зажмурилась — Раджа видел, как дрогнули её веки, как напряглись скулы. Медленно, будто через силу, будто готовясь к чему-то страшному, она потянула рукав вверх.

Раджа увидел всё.

От запястья до предплечья, от локтя до кисти — тонкие белые ниточки старых шрамов и свежие, ещё красные, ещё не зажившие полосы. Неровные, рваные — некоторые глубокие, некоторые поверхностные. Они пересекались, переплетались, покрывали кожу как паутина. Кто-то другой мог бы подумать, что это узор, что это татуировка, что это следы от несчастного случая — но не Раджа. Он знал. Он видел такие шрамы раньше — на своих руках, в Афганистане, когда боль загоняла его в угол и оставалось только одно — резать, чтобы не сойти с ума.

Ника смотрела. Она знала, что он увидел. Но не обернулась — замерла, держа руку под струёй воды, и ждала.

— Ника, — голос Раджи стал глухим, чужим. — Что это?

Ярик тоже обернулся. Увидел. Побледнел так, что стал белее стен. Кружка выпала из его рук, разбилась о пол, осколки разлетелись в стороны, чай растёкся по линолеуму, но никто не обратил внимания.

— Ника, — повторил он. — Это... это новые?

Ника медленно опустила рукав. Долго, аккуратно, будто зашивала рану. Выключила воду. Постояла секунду, держась за край раковины. Потом медленно повернулась.

Лицо спокойное, почти равнодушное. Глаза пустые, как у куклы.

— Это ничего, — сказала она. — Просто порезы.

— Просто порезы? — Раджа встал. Стул отодвинулся с громким скрипом, ударился о стену. Он подошёл к ней, взял за руку — осторожно, но крепко, так, что она не могла вырваться, но ей не было больно. Закатал рукав выше локтя.

Ника не сопротивлялась.

Раджа смотрел на её руку. На сплошные шрамы, свежие и старые, на красные воспалённые края, на следы от пластыря, который не успевал заживлять то, что она делала с собой каждую ночь. Некоторые порезы были тонкими, почти невидимыми — царапины, которые она, наверное, делала в минуты слабости, просто чтобы почувствовать хоть что-то. Другие — глубокими, рваными, такими, которые оставляют следы на всю жизнь.

Потом взял вторую руку — закатал рукав. То же самое. Только хуже. Левую руку она жалела меньше, или ей было удобнее резать правой.

— Когда? — спросил Раджа. Голос его дрожал — впервые за всё время, что он знал Нику.

— Когда ты уехал, — ответила Ника.

— Ты что, всё это время?.. — он не договорил.

— Не всё. Последние две недели, — спокойно сказала Ника. — Я пыталась остановиться, но потом... потом перестала пытаться.

Она смотрела на него, и в её глазах не было ни страха, ни стыда. Только усталость.

— Я не хотела, чтобы вы знали.

— Но мы узнали.

— Значит, не уберегла тайну.

Раджа отпустил её руки. Сделал шаг назад. Смотрел на неё долго — так долго, что Ярик, стоящий у стены, зажал рот рукой, чтобы не закричать. Тишина в комнате стала плотной, почти осязаемой. Её можно было резать ножом.

— Ты резала себя, — сказал Раджа. — Резала, когда мы думали, что ты ешь, что ты поправляешься, что ты... что ты возвращаешься к жизни?

Ника кивнула.

— Зачем?

— Чтобы чувствовать, — ответила она. — Внутри ничего нет. Совсем. А когда режу — больно. Это хоть что-то.

Раджа смотрел на неё, и внутри у него всё переворачивалось. Он вспомнил себя — молодым, потерянным, после Афгана. Как он сидел на кровати в общежитии, сжимая в руке лезвие, и не знал, как иначе заглушить вой, который звучал в голове. Как резал себя — по ночам, когда никто не видел. Как заживали шрамы, а боль — нет. Как Анфиса спасла его, просто взяв за руку и сказав: "Ты не один".

Молчал долго. Потом обнял её. Сильно, почти до боли, прижал к себе, уткнулся носом в макушку. Она пахла лекарствами, пылью и чем-то горьким — может, табаком, может, самой собой.

— Дура, — прошептал он. — Настоящая дура.

Ника не отстранилась. Не заплакала. Просто стояла, прижавшись к нему, и смотрела в стену. Её руки висели вдоль тела безжизненно, как плети.

— Я больше не знаю, как жить, — сказала она тихо.

— Я знаю, — ответил Раджа. — Я тебе покажу.

Он отстранился, взял её за плечи, заглянул в глаза — пустые, уставшие, с красными прожилками от бессонных ночей.

— Ты больше не будешь одна. Поняла? Я с тобой. И буду всегда. Даже когда ты думаешь, что никому не нужна — я буду. Даже когда ты ненавидишь себя — я буду. Даже когда ты попросишь уйти — я не уйду.

Ника смотрела на него. В её глазах всё ещё не было слёз. Но что-то дрогнуло — слабо, едва заметно, как луч солнца после долгой зимы.

— Ты врёшь, — сказала она.

— Не вру, — ответил Раджа. — Я никогда тебе не врал.

Ника отвернулась. Отошла к окну. Прислонилась лбом к холодному стеклу. За окном моросил дождь, по стеклу стекали капли, оставляя мокрые дорожки. Двор был пустым — только лавочки мокрые, только качели скрипели на ветру.

Раджа смотрел на её спину — худую, напряжённую. Он знал, что ей больно. Знал, что слова сейчас не помогут. Знал, что залечить такие раны может только время.

— Ярик, — позвал он.

— Что?

— Сходи в аптеку. Зелёнка, бинты, перекись. И пластырь — широкий, чтобы закрыть.

— Но уже поздно, аптеки закрыты...

— А ты найди дежурную. Или в больницу сходи — там Наташа сегодня, даст.

Ярик кивнул. Надел куртку, вышел. Дверь за ним закрылась.

Раджа подошёл к Нике. Встал рядом. Смотрел в окно — на тёмный двор, на редкие огни в домах, на дождь, который не прекращался.

— Я знаю, что ты чувствуешь, — сказал он. — Потому что я прошёл через такое. В Афгане. Там тоже все умирают, а ты остаёшься. И не знаешь, зачем.

— И что ты делал? — спросила Ника.

— Тоже резал. — Реджа закатал рукав своей рубашки. На предплечье — старые, белые шрамы. Не такие частые, как у Ники, но глубокие. Они были старыми, лет десять, не меньше. — Видишь? Я тоже не умел иначе. А потом понял — боль не лечит. Она просто отвлекает. А чтобы вылечиться, нужно жить. По-настоящему. Не существовать — жить.

Ника молчала. Смотрела на его шрамы, потом на свои.

— А если я не умею? — спросила она.

— Научу.

— А если не получится?

— Получится, — сказал Раджа. — Ты сильная. Сильнее, чем думаешь.

Ника отвернулась к окну. За стеклом — ночь, пустота, тишина. Только дождь шумит, только ветер завывает в щелях.

— Ты устал? — спросила она вдруг.

— Есть немного.

— Ложись. Ярик на кухне поспит, а ты ложись на его кровать.

— А ты?

— Я посижу. Мне не спится.

Раджа хотел возразить, но передумал. Кивнул. Ушёл в комнату, лёг на кровать — Ярикову, с панцирной сеткой, которая вечно скрипела и проминалась. Спал, не раздеваясь, прикрыв лицо рукой. Сил не было даже на то, чтобы снять ботинки.

Ника осталась одна.

Смотрела в окно, на звёзды, на чужую жизнь, которая текла за стеклом. Провела пальцем по свежему порезу — под тканью рукава чувствовались неровные края. Больно. Хорошо. Значит, она ещё жива.

Она не знала, вылечится ли когда-нибудь. Не знала, сможет ли забыть Турбо, его поцелуй на вокзале, его обещание белого платья, которое так и осталось обещанием. Не знала, простит ли себя за то, что сделала с собой.

Знала только одно: Раджа не ушёл. Он был здесь. И, наверное, это было главное.

Она села на табурет, обхватила колени руками. Сидела так, пока на кухне не загорелся свет.

— Ярик вернулся с лекарствами, — сказал Раджа из коридора.

Ника кивнула. Не обернулась.

— Сейчас перевяжу, — сказала она. — Только руки помою.

Она встала, подошла к раковине. Включила воду — холодную, чтобы не думать. Смотрела, как вода стекает по её рукам, по шрамам, по свежим порезам, которые ещё не зажили.

— Ника, — позвал Раджа.

— М?

— Бинты на столе.

— Я вижу.

Она взяла бинт, перекись, зелёнку. Медленно, аккуратно начала обрабатывать раны. Сначала левую руку, потом правую. Раджа стоял в дверях, смотрел, не мешал. Ярик ушёл на кухню, громыхал кастрюлями — варил новый чай, хотя старый ещё не остыл.

Ника перевязывала руки и думала о том, что, наверное, никогда не сможет забыть. Ни подвал, ни Жёлтого, ни то, как она лежала на холодном полу и смотрела в потолок. Но, может быть, она сможет научиться жить с этим. Как Раджа. Как многие другие. Как те, кто прошёл через ад и остался человеком.

Она завязала бинт, посмотрела на свои руки — белые, замотанные, беспомощные.

— Готово, — сказала она.

— Молодец, — ответил Раджа.

Ника подняла голову. Посмотрела на него.

— Ты правда думаешь, что я справлюсь?

— Я в этом уверен, — сказал Раджа.

Она не поверила ему — не до конца. Но впервые за долгое время захотела, чтобы он оказался прав.