Куколка. | Турбо.

Ника уже ничего не чувствовала.

Это было странное состояние — не боль, не пустота, не отчаяние. Просто ровная, серая линия, без эмоций, без мыслей, без желаний. Она существовала. Дышала. Иногда ела. Иногда спала. Но всё это происходило как будто не с ней — с кем-то другим, далёким, не имеющим к ней отношения. Она смотрела на свои руки — бледные, тонкие, с синими венами — и не понимала, чьи они. Её? Чужие? Ей было всё равно.

Ярик замечал перемены, но не понимал их. Она стала есть. Не много — пару ложек супа, половину яблока, кусочек хлеба. Но это было лучше, чем ничего. Он боялся спрашивать, боялся спугнуть — вдруг она снова закроется, перестанет, вернётся к той пустоте, где еда не существует.

— Ты сегодня ела? — спрашивал он осторожно, возвращаясь из качалки.

— Да, — отвечала Ника. Голос ровный, безжизненный, но хоть не враждебный.

— Что именно?

— Суп. Я согрела.

Ярик кивал, не проверял. Боялся увидеть полную кастрюлю и понять, что она соврала. Он хотел верить. Должен был верить. Иначе зачем всё это — попытки заставить её есть, уговоры, мольбы? Если бы он узнал, что она ест только за его спиной — у него не осталось бы ничего.

Но Ника не врала. Она ела, когда его не было. Доставала из холодильника вчерашнюю кашу, хлеб, иногда просто пила чай с печеньем — быстро, торопливо, будто кто-то мог застигнуть её за преступлением. Жевала, не чувствуя вкуса, глотала, почти не жуя. Еда была резиновой, пресной, ненужной — но она заставляла себя. Потому что если она совсем перестанет есть, Ярик вызовет врачей. Или Раджу. И тогда ей придётся говорить. Объяснять. А у неё не было слов.

А потом она убирала всё — мыла тарелку, вытирала стол, проветривала кухню, чтобы не осталось запаха. Открывала окно, даже если на улице было холодно, и стояла, вдыхая сырой весенний воздух, пока лёгкие не начинали болеть.

Когда Ярик был дома — она не ела. Сидела за столом, смотрела, как он ест сам, и делала вид, что не голодна. Иногда пила чай — маленькими глотками, чтобы он не волновался. Иногда отламывала кусочек хлеба и жевала его так долго, что он превращался в кашицу. Ярик не настаивал. Он привык, что она отказывается. Отворачивался, чтобы не видеть её бледное лицо, впалые щёки, прозрачную кожу, через которую просвечивали синие ветки вен.

— Почему ты не ешь при мне? — спросил он однажды.

— Не хочу, — ответила Ника.

— Но когда меня нет — ты ешь. Я вижу, что еда убывает. Суп в кастрюле стал меньше.

— Может, ты сам съел.

— Я не ем суп с лапшой, — сказал Ярик. — Я его ненавижу. Ты знаешь.

Ника промолчала. Смотрела в окно, на серое небо, на деревья, на воробьёв, которые купались в луже. Молчала так долго, что Ярик понял — ответа не будет. Он вздохнул, убрал со стола, вымыл посуду. Не стал давить. Он уже понял — давить бесполезно.

Её тело постепенно приходило в норму. Живот перестало сводить от голода, тошнота ушла, слабость отступила. Щёки чуть порозовели, под глазами больше не было чёрных кругов — хотя синяки остались, но уже не такие страшные. Она больше не блевала по ночам, не просыпалась от того, что желчь подступает к горлу. Ярик слышал, как она спит — тихо, ровно, без криков. Думал, что она выздоравливает.

Но внутри, там, где должна была быть душа, зияла дыра. Чёрная, бездонная, холодная. И эту дыру нужно было чем-то заполнить.

Она начала резать себя снова.

Сначала боялась — вдруг Ярик заметит. Но он был слишком занят своей виной, своей болью, своей беспомощностью. Он не смотрел на её руки — отворачивался, когда она закатывала рукава. Думал, что шрамы от той ночи. От попытки умереть.

— Тебе не стыдно? — спросил он однажды, увидев свежие царапины на запястье. — Ты же хотела жить. Тебя спасли. Врачи, Раджа, я. Мы все хотели, чтобы ты жила. А ты... ты снова за своё?

— Стыдно, — ответила Ника. — Поэтому я их прячу.

Она натянула рукав, спрятала руки под стол. Ярик отвернулся, не стал смотреть. Не мог. Каждый раз, когда он видел эти полосы, его собственное сердце разрывалось на части. Он чувствовал себя виноватым. Потому что не уберёг. Потому что отвернулся. Потому что не смог.

Стыд был удобным прикрытием. Ника ссылалась на него, когда Ярик замечал новые шрамы и порезы. «Это старые», — говорила она. Или: «Я чесалась во сне». Он верил. Потому что хотел верить. Потому что правда была страшнее.

Она резала ноги — там, где никто не увидит. Бёдра, икры, иногда живот. Тонкие, аккуратные полоски — не глубокие, не опасные. Достаточные, чтобы почувствовать боль. Настоящую, живую, не ту, что внутри. Ту, которую можно контролировать.

Лезвие она прятала в старом футляре от очков — бабушкиных, ещё с того времени, когда бабушка была жива. Чёрный, потёртый, с заржавевшей застёжкой. Никто не заглядывал туда. Никто не знал.

— Ты чего в ванной так долго? — кричал Ярик из коридора.

— Воды набираю, — отвечала Ника.

Она сидела на краю ванны, спустив штаны, и смотрела, как кровь течёт по бедру — алая, тонкая струйка. Капли падали на белый кафель, растекались маленькими лужицами. Ника смотрела на них и не чувствовала ничего. Вытирала ваткой, заклеивала пластырем. Штаны натягивала осторожно, чтобы не размазать. Прятала под джинсы. Потом шла на кухню, пила чай, смотрела телевизор — как ни в чём не бывало.

Ярик не замечал.

Он радовался, что она ест. Что выходит из комнаты. Что иногда отвечает на вопросы. Он не видел того, что пряталось под одеждой — свежие шрамы, кровоподтёки, синяки от того, что она сжимала себя руками, пытаясь заглушить боль. Не видел, как она сидит в ванной — по часу, по два, пока вода не остынет. Не слышал, как смывает кровь.

— Ты выглядишь лучше, — говорил он. — Щёки порозовели. Волосы блестят.

— Да, — отвечала Ника. — Я стараюсь.

Она не старалась. Она просто научилась притворяться. Улыбалась, когда нужно было улыбнуться. Ела, когда нужно было съесть. Отвечала, когда нужно было ответить. И ни разу не сказала правды.

Однажды вечером, когда Ярик ушёл в качалку, Ника осталась одна. Разделась, встала перед зеркалом. Голая, бледная, худая — рёбра выпирали, ключицы торчали, кожа была как бумага. Вся в синяках и полосах. Свежие порезы на бёдрах краснели, заклеенные пластырем, чуть выше — старые, уже зажившие, превратившиеся в белые ниточки.

Она смотрела на себя и не узнавала. Когда-то она была красивой — или хотя бы нормальной. Могла надеть юбку, не стесняясь ног. Могла закатать рукава, не боясь, что кто-то увидит. Могла смотреть на себя в зеркало и не чувствовать отвращения.

— Кто ты? — спросила она у отражения.

Отражение молчало. Смотрело на неё пустыми глазами, бледными губами, впалыми щеками. Такое же пустое, такое же потерянное.

Ника провела пальцем по свежему порезу на бедре — кожа была горячей, воспалённой, край раны припух, пластырь отклеился. Она надавила — и снова выступила кровь. Алая, живая, горячая. Больно. Хорошо. Значит, она ещё существует.

— Ты не умрёшь, — сказала она себе. — Ты просто не живёшь.

Она отвернулась от зеркала. Натянула штаны — джинсы, узкие, ткань натянулась на свежих порезах, защипало, но она не обратила внимания. Потом кофту — с длинными рукавами, плотную, тёплую, ту, в которой ходила в больницу. Спрятала всё. Руки, ноги, живот — всё, что было под одеждой, стало тайной. Её личной, кровавой тайной.

Лезвие она убрала в футляр. Положила на дно ящика, под старые фотографии. Никто не найдёт.

Выключила свет.

В комнате было темно. Ника села на кровать, обхватила колени руками. Смотрела в окно — на звёзды, на тёмное небо, на чужую жизнь, которая текла за стеклом. Там кто-то смеялся. Кто-то шёл домой. Кто-то обнимался на лавочке. А она сидела в темноте, одна, и не знала, зачем просыпаться завтра.

— Зачем ты это делаешь? — спросил бы Ярик, если бы узнал.

Она не знала ответа. Может, чтобы почувствовать что-то живое. Может, чтобы наказать себя. Может, чтобы не забыть, что она ещё существует. Не исчезла окончательно.

Она легла, укрылась одеялом. Подтянула колени к груди — поза эмбриона, поза человека, который хочет вернуться туда, где было безопасно. Закрыла глаза.

В темноте за веками мелькнуло его лицо. Турбо. Не злое, не холодное — то самое, каким он был когда-то. На вокзале, когда целовал её. На кухне, когда говорил о белом платье. В качалке, когда смотрел так, что у неё подкашивались колени. Красивый, чужой, потерянный. Как она сама.

— Ты даже не знаешь, — прошептала она в пустоту. — Ты даже не представляешь, во что я превратилась.

Она не плакала. Слёз больше не было. Они кончились ещё в ту ночь, когда она лежала в ванной и смотрела, как вода становится красной.

Она просто лежала в темноте, слушала, как за стеной тикают часы, и ждала. Не знала чего. Может, конца. Может, начала. Может, просто того, что завтра будет так же, как сегодня. Серо. Пусто. Без неё.

За дверью, в коридоре, раздались шаги. Ярик вернулся. Он всегда возвращался поздно — не мог сидеть дома, не мог смотреть на неё, не мог дышать в этой квартире, которая перестала быть домом.

— Ника, ты спишь? — спросил он через дверь.

Ника не ответила.

— Спокойной ночи, сестрёнка, — сказал он. — Я люблю тебя.

Ника закрыла глаза. Вдохнула. Выдохнула. Сердце билось ровно — тук-тук, тук-тук. Ещё работает. Ещё живое.

— И я тебя, — прошептала она, так тихо, что сама не услышала.

Ярик ушёл на кухню. Зашуршала посуда, зашипела сковородка — он решил поесть перед сном.

Ника лежала в темноте. Смотрела в стену. Обои были старыми, с мелкими зелёными цветочками — она помнила их с детства. Когда-то они казались ей красивыми. Теперь — просто пятнами, которые расплываются перед глазами.

Она провела рукой по бедру — под тканью джинсов чувствовались пластыри. Каждый порез был на своём месте. Каждый напоминал ей, что она ещё дышит.

— Ты не умрёшь, — сказала она себе снова. — Ты просто не живёшь.

Она закрыла глаза и провалилась в сон — без снов, без цвета, без звука. Просто темнота. Большая, бесконечная, такая же пустая, как она сама.