Куколка. | Турбо.

На кухне пахло бульоном. Куриным, золотистым, с лапшой и зеленью — Ярик сам варил, старался, боялся, что пересолит или переварит. Рецепт подсмотрел в старой книжке, которую нашёл на антресолях, — замусоленной, с выпадающими страницами, пахнущей бабушкиной квартирой и прошлым. Получилось даже неплохо. Он налил в тарелку, поставил перед Никой, пододвинул ложку.

— Поешь, — сказал он тихо. — Хоть немного.

Ника сидела на табурете, сжавшись в комок, и смотрела в стол. Волосы спутаны, лицо бледное, под глазами — синяки, такие глубокие, будто кто-то вдавил их пальцами. Она похудела так, что халат висел мешком, ключицы торчали, рёбра проступали сквозь тонкую ткань. Ярик смотрел на неё и не узнавал сестру. Та, прежняя — смешливая, дерзкая, с огнём в глазах, — куда-то исчезла. Осталась только тень. Бесформенная, безгласная, чужая.

— Ника, — позвал он снова.

Она не ответила.

Ярик вздохнул. Подвинул тарелку ещё ближе — почти к самым её рукам. Пар поднимался вверх, щекотал ноздри — запах вкусный, домашний. Такой, от которого в другое время у неё проснулся бы аппетит, появилась бы улыбка, и она сказала бы: «Ну ты и повар, Ярик». Но не сейчас. Не после всего.

Ника посмотрела на тарелку. Долго. Пустыми глазами, в которых не было ни мысли, ни чувства — только отражение жёлтой жидкости и лапши, плавающей в бульоне. Потом её рука — медленно, будто во сне, будто не своя, будто кто-то другой управлял ею, — дотянулась до края. Ярик замер, затаил надежду. Может, она хотя бы придвинет к себе. Может, сделает глоток. Может, сегодня будет тот день, когда она вернётся.

Она перевернула тарелку.

Бульон разлился по столу — жёлтой, жирной лужей, закапал на пол, на её халат, на Яриковы джинсы. Лапша шлёпнулась на клеёнку и застыла некрасивым комком — скользким, противным, безжизненным. Осколки тарелки разлетелись в стороны — маленькие, острые, белые, некоторые упали на пол и покатились под стол, забились в щели. Ника смотрела, как стекает бульон, как капли падают на линолеум, как по полу расползается жирное пятно, впитываясь в старый, потрескавшийся линолеум. И на её лице не было никакого выражения. Ни гнева, ни отвращения, ни даже боли — так смотрят на что-то чужое, не имеющее к тебе отношения. Как в кино, когда показывают погоду на экране — дождь, солнце, снег, всё равно. Как будто она была не здесь. Как будто её тело сидело на табурете, а сама она была где-то далеко-далеко, в другой жизни, в другой вселенной.

— Ника, — Ярик сорвался на шёпот. — Зачем ты?

Она медленно поднялась. Шагнула через лужу, не обращая внимания, что халат намок, что тапочки в бульоне, что ноги стали липкими и противными. Вышла из кухни, не обернувшись. Даже не замедлила шаг, даже не вздохнула. Ярик остался сидеть, глядя на разлитый суп, на осколки тарелки, на стул, где только что сидела сестра — и где теперь была только пустота. В горле стоял ком. Он попытался сглотнуть — не получилось.

— Ты же не ребёнок, — сказал он в пустоту. — Зачем ты так?

Ответа не было. Только бульон капал со стола на пол — кап, кап, кап. Как слёзы. Но Ника больше не плакала. Она разучилась плакать. Или просто забыла, как это делается.

Ника зашла в свою комнату, закрыла дверь. Не на замок — просто притворила. Но этот звук — глухой, негромкий — прозвучал как приговор. Она села на кровать, поджала колени, обхватила их руками. Уставилась в стену. Обои были старыми, с мелкими зелёными цветочками — она помнила их с детства, когда бабушка ещё была жива и они с Яриком бегали по этой квартире, играли в прятки, строили шалаши из одеял. Помнила, как мама гладила эти обои рукой и говорила: «Ничего, переклеим, когда деньги будут». Денег так и не было. Обои остались. Когда-то цветочки казались ей красивыми, почти живыми, почти настоящими. Теперь — просто пятнами, которые расплываются перед глазами, если смотреть слишком долго. Она смотрела на них часами, не моргая, не думая, не чувствуя. Иногда ей казалось, что цветы шевелятся, плывут, складываются в чьи-то лица — мамино, папино, Турбо. Но она не верила своим глазам. Она вообще ничему не верила.

Она закрылась. Не только в комнате — в себе. В той чёрной, холодной пустоте, куда никто не мог достучаться. Не Ярик, не Раджа, даже Турбо — особенно Турбо. Туда, где не было ни боли, ни страха, ни надежды. Тишина. Абсолютная, ватная, мёртвая тишина. Иногда ей казалось, что она слышит, как бьётся её сердце — тук-тук, тук-тук, слишком ровно, слишком спокойно, будто оно тоже устало жить. Она считала удары. Сто, двести, триста. Потом сбивалась и начинала заново.

Снаружи, с кухни, доносились звуки — Ярик убирал со стола, мыл пол. Шарканье тряпки, звон посуды, его тяжёлые вздохи. Потом стихло. Послышались шаги — медленные, неуверенные, будто он не знал, идти или нет. Он подошёл к её двери, постоял, прислушиваясь. Сквозь тонкую фанеру было слышно, как он дышит — тяжело, прерывисто, как до или после драки. Как когда он вернулся в тот раз, с разбитым лицом, и она зашивала ему бровь, и руки у неё не дрожали, потому что она была медсестрой.

— Ника, — позвал он тихо. — Я люблю тебя. Ты знаешь?

Ника слышала. Не ответила. Только сжала пальцы на коленях.

— Я не знаю, что делать, — сказал он. Голос дрожал, ломался, как у подростка — хотя он уже давно не подросток, хотя он уже прошёл через группировку, через смерть, через войну на улицах. — Я не знаю, как тебя вернуть. Я боюсь, что ты... — он запнулся, сглотнул. — Что ты умрёшь. А я не смогу. Я не смогу без тебя, Ника. Ты — всё, что у меня есть. Ты знаешь? Всё.

Молчание. Такое плотное, что можно было порезать ножом. Как масло. Как сердце.

Ярик сполз по косяку на пол, прислонился спиной к двери. Достал сигарету — закурил прямо в коридоре, хотя мать когда-то ругала за это. Сделал глубокую затяжку, выпустил дым в потолок. Сидел, курил, слушал тишину. Дым тянулся к потолку, смешивался с запахом бульона, который всё ещё чувствовался с кухни. Сладковатый, приторный запах варёной курицы, который раньше казался уютным, домашним, а теперь вызывал тошноту.

— Раджа скоро вернётся, — сказал он, не зная, кому — ей или себе. — Может, он сможет. Может, до тебя достучится. Ты его всегда слушала. Даже когда не хотела.

Из-за двери — ни звука. Только её дыхание — ровное, поверхностное, почти не слышное. Ярик вслушивался, боялся, что оно прекратится. Что она просто перестанет дышать — не вскроет вены, не повесится, а просто выдохнет в последний раз и всё. Потому что так тоже можно. Он слышал про такое. Про людей, которые умирали от тоски. От пустоты. От того, что внутри не осталось ничего, ради чего стоило бы открывать глаза по утрам.

Он закрыл глаза. Потёр лицо ладонями — щетина кололась, пальцы пахли табаком и ещё чем-то горьким. Может, страхом. Может, отчаянием.

— Только не умирай, — прошептал он. — Слышишь, Ника? Только не умирай. Я не переживу. Маму не пережил, папу не пережил, тебя... тебя я точно не переживу. Обещай мне. Хотя бы не умирать. Хотя бы попробовать. Пожалуйста. Я на колени встану, если надо. Я всё сделаю. Только не умирай. Ты — моя сестра. Ты — единственная. И если ты уйдёшь, я останусь один. Совсем один. Понимаешь?

Ника слышала. Сидела на кровати, смотрела в стену и слышала каждое слово. Каждое — от первого до последнего. Слышала, как он всхлипывает. Как трёт лицо. Как сигарета шипит, когда он тушит её о стену. Но не могла ответить. Не потому, что не хотела. Потому что та, кто могла бы ответить, умерла где-то между вокзалом, подвалом и больничной палатой. Осталась только пустота. И в этой пустоте не было места для брата, для Раджи, для любви, для надежды. Была только боль — тихая, ровная, привычная, как дыхание. Как сердцебиение.

Ника легла на бок, свернулась калачиком, подтянула колени к груди. Поза эмбриона — поза человека, который хочет вернуться туда, где было безопасно. В утробу, в небытие, в то время, когда она ещё не знала, что такое предательство, что такое боль, что такое смотреть на пустой телефон в день рождения. Закрыла глаза. В темноте за веками мелькнуло его лицо. Турбо. Не злое, не холодное — то самое, каким он был когда-то. На вокзале, когда целовал её. На кухне, когда говорил о белом платье. В качалке, когда смотрел так, что у неё подкашивались колени. Красивый, чужой, потерянный. Как она сама.

«Не переживай, я тебя в белое платье на нашей свадьбе одену».

Ника открыла глаза. Посмотрела на зелёные цветочки на обоях. Они расплывались, сливались в одно пятно, похожее на лужу крови. Или на бульон.

— Врёшь, — прошептала она в пустоту. — Никто меня не оденет. Никто не придёт. Никто не придёт.

Она повернулась к стене. Прижалась лбом к холодным обоям с зелёными цветочками. Глаза сухие, горячие — слёзы кончились неделю назад. Или две. Или месяц. Она сбилась со счёта. Время перестало существовать. Было только «до» и «после», а между ними — пустота.

За дверью Ярик всё ещё сидел, прислонившись к косяку. Сигарета догорела до фильтра, обожгла пальцы — он не заметил. Сидел, смотрел в одну точку, на облупившуюся краску на противоположной стене. Думал о том, что если бы он не вступил в группировку, если бы не привёл в их жизнь Турбо, если бы не поссорился с сестрой, может, ничего бы и не случилось. Но он вступил. И привёл. И поссорился. И теперь сидит под дверью и боится, что она умрёт, а он даже не успеет попросить прощения.

— Я люблю тебя, — сказал он ещё раз. Тише, чем раньше. Почти шёпотом. — Помни об этом. Даже если ты не хочешь жить. Даже если ты ненавидишь меня и всех. Помни. Пожалуйста.

Ника не ответила. Но в груди, там, где было пусто и холодно, что-то дрогнуло. Слабо, едва заметно — как движение пальца, как вздох, как надежда, которую убивают, но она не умирает до конца. Как искра в сухой траве — вроде уже погасла, а нет, тлеет, ждёт ветра. Она не знала, что это было. Может, память. Может, инстинкт. Может, любовь — та самая, которую она пыталась убить, но не смогла. Которая сидела внутри, свернувшись в комок, и ждала. Терпеливо. Вечно.

Она закрыла глаза. В темноте снова мелькнуло его лицо — но теперь не Турбо. Ярик. Маленький, с огромными глазами, с вечно разбитыми коленками, который таскался за ней хвостиком и кричал: «Ника, Ника, подожди!». Который в двенадцать лет остался без родителей и сжал её руку так, что она заледенела. Который в семнадцать лет смотрит через дверь и боится, что она умрёт.

Ника не заплакала. Не могла. Но её палец — указательный, на правой руке — чуть дрогнул. Едва заметно. Как будто хотел пошевелиться — и не смог.

В коридоре Ярик заплакал — тихо, беззвучно, закрыв лицо руками. Слёзы текли сквозь пальцы, капали на джинсы, на пол.

А Ника провалилась в сон — без снов, без цвета, без звука. Просто темнота. Большая, бесконечная, такая же пустая, как она сама.

Но в этой темноте, где-то на самом дне, тлела искра. Маленькая. Слабая. Почти мёртвая. Но ещё не погасшая.

Ника спала. Ярик плакал. Время шло.

За окном занимался новый день — тот самый, который мог стать последним. Но не стал.