Куколка. | Турбо.

22 мая 1989 года.

Ника почти не вставала с кровати.

Она лежала на боку, поджав колени к груди, и смотрела в стену. Обои были старыми, с мелкими зелёными цветочками — она помнила их с детства, когда бабушка ещё была жива и они с Яриком бегали по этой квартире, прятались под одеялом, строили шалаши из стульев. Когда-то цветочки казались ей красивыми, почти живыми. Теперь — просто пятнами, которые расплывались перед глазами, стоило чуть дольше на них задержаться. Она смотрела на них часами, не моргая, не думая ни о чём. Просто смотрела. Иногда ей казалось, что цветы шевелятся, плывут, складываются в чьи-то лица — мамино, папино, Турбо. Но она не верила своим глазам. Она вообще ничему не верила.

Она не ела.

Ярик ставил тарелку у двери — суп, кашу, картошку, макароны. Всё, что мог приготовить. Он даже научился варить борщ — смотрел в старую книжку, боялся, что пересолит. Борщ получался красным, наваристым, пах чесноком и свеклой. Ника не трогала. Еда остывала, покрывалась плёнкой, превращалась в неаппетитную массу. Потом он убирал её, мыл посуду, вздыхал и ставил новую. Бесполезно. Он знал, что бесполезно. Но не мог перестать пытаться.

Она не пила. Только изредка, когда горло пересыхало настолько, что становилось больно дышать, она делала несколько глотков воды из кружки, стоявшей на тумбочке. Вода была тёплой, противной, с привкусом железа из старых труб. Ника пила её, как лекарство — без желания, без удовольствия. Просто чтобы не умереть. Хотя она уже не знала, хочет ли жить.

Она не говорила.

Ярик входил в комнату, садился на край кровати, брал её за руку — и молчал. Что он мог сказать? «Поешь»? Не ела. «Встань»? Не вставала. «Ты нужна мне»? Она не верила. Если бы была нужна, он не отвернулся бы тогда. Никто бы не отвернулся. Ни Турбо, который перестал приходить. Ни Вова, который заходил на минуту и уходил, не поднимая глаз. Ни Зима, который оставлял книги на тумбочке и молча уходил. Никто. Все бросили. Все, кроме Раджи, но Раджи не было рядом.

Иногда её выворачивало.

Желчь подкатывала к горлу внезапно — и Ника, не успевая добежать до ванной, выплёвывала её в старую тряпку, которую держала под подушкой. Горечь обжигала пищевод, оседала на языке противным привкусом, от которого хотелось пить и пить, но вода не помогала. Тело сотрясалось в сухих спазмах, потому что в желудке уже ничего не было — только пустота и кислота, разъедающая стенки изнутри.

Ярик слышал эти звуки из соседней комнаты и его бросало в дрожь. Он зажимал уши подушкой, старался не слышать, не думать — но звук пробивался сквозь вату, сквозь стены, сквозь преграды, которые он возводил в своей голове. Звук того, как его сестра умирает. Медленно, по миллиметру, не вскрывая вены, не вешаясь на верёвке — а просто переставая жить. День за днём. Час за часом. Минута за минутой.

— Ника, — позвал он в который раз.

Молчание. Только тиканье часов на стене.

— Ника, пожалуйста. Съешь что-нибудь. Хотя бы ложку. Хотя бы кусочек. Я не знаю... я картошку пожарил. С лучком. Как ты любишь. Помнишь? Ты говорила, что моя картошка лучше маминой. Помнишь?

Ника смотрела в стену. Не отвечала.

— Я не знаю, что мне делать, — сказал Ярик. Голос его дрожал, срывался, как у подростка — хотя он уже не подросток. Он сидел на полу у её кровати, прислонившись спиной к тумбочке, и сжимал голову руками. Пальцы запутались в волосах, тянули, пытались заглушить боль. — Я не знаю, как тебя вернуть. Я не знаю, что сказать. Я не знаю, как заставить тебя жить, когда ты сама не хочешь.

Ника не ответила. Она слышала его, но не могла ответить. Внутри, там, где когда-то были слова — острые, колючие, живые, — теперь зияла пустота. Чёрная, бездонная, холодная. Иногда ей казалось, что она слышит эхо своих прежних мыслей, но понять их смысл не могла.

Пальто приносил еду. Ставил на стол, молча уходил. Он ничего не говорил, не уговаривал, не смотрел в глаза — просто делал своё дело и исчезал. Марат заходил, стоял в дверях, смотрел на Нику, сжимал кулаки и уходил. Зима оставлял книги — на тумбочке, у изголовья, на полу. Классику, современных авторов, тонкие сборники стихов. Ника не открывала их. Книги лежали, пылились, напоминая о том, что когда-то она любила читать.

Вова приходил редко — не любил смотреть на страдания. Постоит у двери, покачает головой, вздохнёт тяжело, скажет Ярику: «Позови Раджу», — и уйдёт. Шаги его ботинок стихали в подъезде, хлопала дверь, и снова наступала тишина.

Но Раджа был в другом городе.

Он уехал через три дня после того, как Нику выписали из больницы. Срочные дела — кто-то из его людей попал в переделку в Чебоксарах, нужно было вытаскивать. Раджа долго не хотел уезжать — смотрел на Нику, сжимал её холодные, совсем прозрачные пальцы, целовал в лоб, гладил по волосам.

— Ты держись, — сказал он. — Я ненадолго. Через неделю вернусь. Ты только держись, слышишь? Не смей умирать. Я не прощу.

Ника кивнула. Не потому, что верила. Просто чтобы он ушёл скорее. Ей хотелось остаться одной. Чтобы никто не видел, как она рассыпается на куски. Чтобы никто не слышал, как она задыхается в пустоте. Чтобы никто не пытался её спасти — потому что спасать уже было нечего.

Теперь прошло уже одиннадцать дней, а Раджи всё не было. Ярик звонил ему каждый день — на домашний, в Чебоксары, на работу к знакомым. Телефон молчал. Или не брали трубку, или было занято, или отвечал чужой голос и говорил: «Нет такого, не знаем, не звоните больше».

— Он вернётся, — говорил Ярик, больше себе, чем Нике. — Он обязательно вернётся. Он не мог бросить. Он не такой.

Ника молчала. Она уже не ждала.

Турбо не приходил вообще.

Ярик не знал, как сказать ей об этом. Он сам почти не видел Турбо — тот замыкался в качалке, не выходил на связь, не брал трубку домашнего телефона. Вова говорил, что он сам не свой — не ест, не спит, просто крушит груши в подвале и молчит. Иногда слышно было из-за двери, как он разговаривает сам с собой — или не с собой, а с кем-то, кого там нет.

— Он тоже страдает, — сказал Вова однажды.

— А мне плевать, — ответил Ярик. — Моя сестра умирает. А он страдает. В качалке. Подальше от неё.

Вова не нашёлся, что ответить. Вздохнул, развернулся и ушёл.

Однажды ночью Ника проснулась от того, что в дверь кто-то стучал.

Три удара. Пауза. Три удара.

Ярика не было — ушёл в качалку, не выдержал сидеть в тишине, глядя, как сестра тает день ото дня. Ника лежала, смотрела на дверь и не двигалась.

Стук повторился. Настойчивее. Громче. Потом голос — низкий, с хрипотцой, такой родной и такой чужой одновременно. Тот голос, от которого у неё когда-то подкашивались колени.

— Ника, открой. Я знаю, что ты не спишь.

Турбо.

Ника закрыла глаза. Сжала край одеяла в кулак так, что побелели костяшки. Нет. Не сейчас. Не сегодня. Не после всего. Не после того, как он не выбрал её. Не после того, как он смотрел на неё чужими глазами.

— Ника, — снова позвал Турбо. — Я прошу. Открой. Мне нужно тебя увидеть.

Она не открыла. Лежала, зажмурившись, и считала удары своего сердца — тук-тук, тук-тук, слишком громко, слишком часто.

Он стоял под дверью долго — может, час, может, два. Ника слышала, как он курил — шуршал пачкой, чиркал зажигалкой, выдыхал дым. Шаркал ботинками по линолеуму. Иногда вздыхал — тяжело, так, что она чувствовала это сквозь дверь.

Потом он сказал одно.

— Я люблю тебя.

И ушёл.

Сначала она услышала шаги — медленные, тяжёлые. Потом хлопнула входная дверь. Потом тишина.

Ника не заплакала. Слёзы кончились ещё в больнице. Она просто лежала, смотрела в потолок и думала о том, что если бы он сказал это раньше — месяц назад, на вокзале, на кухне, когда она ждала его в день рождения, — может быть, всё было бы иначе. Но он сказал сейчас. Когда она уже ничего не чувствовала.

Она провалилась в сон — без снов, без цвета, без звука. Просто темнота.

Утром Ярик нашёл её на полу.

Она лежала на боку, свернувшись калачиком, и смотрела в стену. Рядом — лужица желчи, засохшая, впитавшаяся в половик. Ника даже не пыталась убрать. Ей было всё равно.

— Сестрёнка, — Ярик опустился на колени, поднял её, прижал к груди. Она была лёгкой, как пушинка, почти невесомой. — Ну пожалуйста. Ну что мне сделать, чтобы ты очнулась? Я всё сделаю. Всё, что скажешь. Только не умирай. Только не молчи. Скажи что-нибудь. Прокляни меня. Плюнь. Ударь. Но не молчи.

Ника не ответила. Но когда он обнял её, её пальцы — слабые, холодные, совсем прозрачные — коснулись его руки. На секунду. Едва заметно. Как будто она хотела ответить, но не смогла.

Ярик заплакал. Не стесняясь, не скрывая, не вытирая слёзы. Просто сидел на полу, обняв сестру, и плакал. Слёзы текли по щекам, капали на её спутанные волосы, на грязную футболку, на половик, пропитанный желчью.

В тот день он позвонил Радже. И снова — молчание. Гудки, длинные, бесконечные. Словно телефон молчал назло.

— Не бросай её, — прошептал Ярик в трубку. — Ты нужен ей. Ты нужен нам. Мы без тебя не справимся.

Аппарат молчал.

Ярик положил трубку. Вернулся в комнату. Постоял, глядя на сестру. И вдруг стал что-то громко переставлять, прибираться, шуметь. Будто суета могла заполнить пустоту. Будто звон посуды мог заглушить боль.

— Сейчас мы приведём тебя в порядок, — сказал он, заходя в комнату с тазиком воды и полотенцем. — Сейчас мы умоемся, причешемся, съедим супу. Я сварил новый, по-другому. С фрикадельками. Вкусный. Ты у меня красивая, сестрёнка. Ты всегда была красивой. Даже сейчас — красивая.

Он вытер её лицо — осторожно, будто боялся стереть тонкую кожу, будто она была из папье-маше. Лоб, щеки, подбородок. Расчесал волосы — длинные, спутанные, они путались в пальцах, сбивались в колтуны, но он терпеливо распутывал каждый узелок. Она не сопротивлялась. Лежала, как кукла, с открытыми глазами, смотрящими в никуда.

— Вот так, — сказал Ярик, когда закончил. Он откинулся назад, оглядел свою работу. Вода в тазике стала серой. Полотенце — грязным. А Ника — чистой. — Вот так. Держись, Ника. Ещё немного. Раджа скоро вернётся. Я верю. И ты верь.

Ника не ответила. Но взгляд её — тот самый, пустой, остекленевший, как у рыбы на прилавке — на секунду стал чуть-чуть осмысленным. Как будто где-то глубоко внутри, в темноте, зажглась крошечная искра. Не свет — так, угарь. Но живой.

Ярик заметил. Сердце у него замерло, потом заколотилось где-то в горле.

— Ты меня слышишь? — прошептал он, придвигаясь ближе. — Ты меня слышишь, Ника?

Она не ответила. Но её палец — указательный, на правой руке — чуть дрогнул.

Ярик заплакал снова. И в этот раз не сдерживался.

Сидел на полу, обняв сестру, и плакал от облегчения. Потому что она жива. Потому что она ещё здесь. Потому что, может быть, не всё потеряно.

За окном сгущались сумерки.

День закончился.

Ника осталась жива.