Куколка. | Турбо.

Третье мая. 1989 года. Казань.

Ника проснулась от того, что за окном пели птицы. Майская зелень лезла из каждой трещины, солнце светило так, будто ничего не случилось. Будто мир не рухнул.

День рождения. Двадцать лет.

Она лежала, смотрела на свет, пробивающийся сквозь занавески, и не чувствовала ничего. Ни радости, ни грусти, ни надежды. Пустота. Такая огромная, что она сама казалась себе призраком.

Она ждала. Весь день.

Ярик ушёл утром. Сказал: «Я скоро». Не поздравил. Ника не стала спрашивать — боялась ответа.

Она сидела у окна, смотрела на улицу. Ждала. Может, он придёт. Может, они придут. Может, Наташа забежит после смены. Может, Вова принесёт цветы. Может, Марат с Пальто.

Может, Турбо.

Она ждала до вечера. Никто не пришёл.

Ника зажгла свечи. Одну. Ту, что осталась с прошлого года. Смотрела на огонь, на то, как он дрожит, и думала о том, что жизнь — это тоже свеча. Её можно задуть в любой момент. А можно — просто перерезать фитиль.

Она зашла в ванную, когда стемнело. Свечу оставила на столике — гореть до конца. Бритву нашла в ящике — старую, мужскую, Ярикову. И села в воду. Холодную — горячая давно кончилась.

Она не думала о боли. Не думала о смерти. Думала о тишине. О том, что там, где она окажется через несколько минут, никто не отвернётся. Никто не уйдёт, не выбросит её как ненужную вещь.

Полоска. Вторая. Третья.

Вода стала розовой, потом красной. Ника смотрела на свои руки — бледные, чужие — и не понимала, почему они её. Почему она — это она.

Последнее, что она помнила, — как свеча догорела и погасла.

——————

Ярик пришёл в девять.

Он был не один — с ним был Вова, Зима, Марат, Пальто. И Турбо. Турбо тоже был. С огромным букетом гвоздик — красных, как кровь. С тортом — белым, с кремовыми розами. С огромным кульком, в котором, наверное, были подарки.

Ярик открыл дверь своим ключом. Зашёл в прихожую.

— Ника! — крикнул он. — Ника, выходи! Мы с сюрпризом! Прости, что поздно, хотел, чтобы все собрались.

Тишина.

— Ника?

Он прошёл на кухню. Пусто. В комнату Ники — пусто. Кровать застелена, шторы закрыты.

— Ника! — голос Ярика дрогнул.

Он открыл дверь в ванную.

Ника лежала в воде.

Вода была красной. Всё — красным. Руки — белые, с разрезанными венами. Полотенце на полу, тоже красное. Бритва — на краю ванны, простая, мужская, опасная.

Ярик закричал.

Не слова — звук. Такой, что за ним прибежали все. Вова влетел первым, оттолкнул Ярика, схватил Нику за руку, нащупал пульс.

— Жива! — заорал он. — Зима, скорую! Быстро!

Зима уже бежал к телефону. Марат стоял в дверях, белый как мел, сжимая торт в руках. Пальто отвернулся к стене, не мог смотреть.

Турбо не мог двинуться.

Он стоял в коридоре, с красными гвоздиками в руке, и смотрел на дверь ванной, откуда выбегал Вова с Никой на руках. Она была лёгкой как перо. Белой как та мартовская простыня, на которой она лежала в коме.

— Она очнулась? — спросил кто-то.

— Нет, — ответил Вова. — Крови много. Где скорая?

Скорая приехала через десять минут. Десять минут, которые длились вечность. Нику погрузили, Ярик запрыгнул следом. Турбо остался стоять на тротуаре, глядя на удаляющиеся красные огни.

—————

Она очнулась в больнице.

Белый потолок. Белые стены. Запах лекарств и хлорки. Кто-то держал её за руку — тёплую, живую, чужую.

— Ярик? — прошептала Ника. Голос сел, превратился в хрип.

— Я, — сказал брат. Глаза красные, опухшие. Не спал, наверное, всё время. — Ты жива, дура. Жива. Слышишь?

Ника не ответила. Закрыла глаза. Ей не хотелось быть живой. Не хотелось возвращаться туда, где её предали.

Врачи сказали, что повезло. Потеряла много крови, но успели — Ярик нашёл вовремя. Ещё бы десять минут — и всё. Сердце останавливалось в машине скорой, но запустили. Теперь будет жить. Может, захочет.

Ника не хотела.

Через неделю её выписали.

Ярик вёл её под руку, как старуху — она едва стояла на ногах. У подъезда ждали машины. Универсам. Вова, Зима, Марат, Пальто. И Турбо — в чёрной куртке, бледный, без щетины, похудевший. В руках — гвоздики. Красные. Те самые, которые он не успел отдать в день рождения.

Ника прошла мимо, не глядя. Не взяла цветы. Не поздоровалась. Прошла, опираясь на Ярика, и скрылась в подъезде.

Турбо остался стоять с гвоздиками в руке.

— Она придёт в себя, — сказал Вова. — Дай время.

Турбо не ответил. Он знал — время не лечит. Оно просто учит жить с болью

Дома Ника закрылась в своей комнате.

Она не выходила даже есть. Ярик ставил тарелки у двери — она не трогала. Потом он перестал стучать — просто оставлял еду и уходил. Боялся, что снова. Но Ника не пыталась. У неё не было сил даже на это.

Парни заходили по очереди. Вова сидел в зале, молчал, пил чай, уходил. Зима приносил книги — она не читала. Марат оставлял шоколадки — она не ела. Пальто просто стоял в дверях, смотрел, уходил.

Турбо пришёл на третий день.

— Ника, открой, — сказал он через дверь.

Молчание.

— Пожалуйста. Я просто хочу... я должен...

— Уйди, — сказала Ника. Голос тихий, ровный, чужой. — Не надо.

— Ника...

— Я сказала — уйди.

Он ушёл. Приходил ещё. Каждый день. Стучал, звал, просил. Ника не открывала. Не потому, что не хотела видеть. А потому, что не могла. После того, что было, после того, как он не выбрал её, после его молчания, после пустого дня рождения — она не знала, как смотреть ему в глаза.

Прошло ещё две недели. 17 мая.

Ника похудела, осунулась, стала тенью самой себя. Ярик уговаривал поесть — она ела через силу. Уговаривал выйти на улицу — не выходила. Она просто жила — если это можно было назвать жизнью.

В один из вечеров раздался звонок в дверь. Ярик открыл.

На пороге стоял Раджа.

Без своих парней, один. В старом пальто, с влажными от дождя волосами. Уставший, бледный, с синяками под глазами — будто сам не спал эти недели.

— Я слышал, — сказал он. — Можно?

Ярик посторонился.

Раджа прошёл в прихожую, остановился у двери в Никину комнату. Постучал — тихо, осторожно.

— Ника, это я.

Тишина.

— Ника, открой. Пожалуйста.

Секунда. Другая.

Дверь открылась.

Ника стояла на пороге — худая, бледная, с огромными глазами, в которых не было жизни. Посмотрела на Раджу — и вдруг всхлипнула. Один раз. Потом — второй. А потом она бросилась к нему. Вылетела из комнаты, повисла на его шее, прижалась так сильно, будто боялась, что он исчезнет.

— Жива, — прошептал Раджа. — Жива. Как ты, Ника?

Она не могла ответить. Рыдала в его плечо — громко, страшно, не скрываясь. Все слёзы, которые копились внутри эти недели, вырвались наружу. Она плакала так, как не плакала даже тогда, в ванной. Потому что тогда ей было больно. А сейчас — она была жива. И кто-то держал её.

Раджа гладил её по голове, что-то шептал — Ника не слышала. Она просто держалась за него, как за спасательный круг. Единственного, кто не предал. Единственного, кто не отвернулся.

В дверях кухни стоял Ярик. Смотрел — и отводил глаза. Ему было стыдно. Не за Нику. За себя. За то, что он не смог. За то, что отстранился.

Но Ника не видела его. Она видела только Раджу.

Турбо пришёл через час. Услышал от кого-то из пацанов, что приехал Раджа.

Он вошёл в квартиру без стука — Ярик не закрыл. И замер в коридоре.

Ника сидела на кухне с Раджей. Она пила чай — первый раз за долгое время. Что-то говорила — слабо, невнятно, но говорила. И улыбалась. Едва заметно, уголками губ.

Раджа сидел рядом, держал её за руку — ту самую, с перевязанными запястьями, которые она прятала под длинными рукавами. Нежно. Осторожно. Как старший брат. Как единственный, кто остался.

Турбо смотрел на них из коридора. И понимал — что-то кончилось. Безвозвратно.

Ника подняла голову. Увидела его. Улыбка сошла с лица. Глаза стали пустыми.

— Зачем ты пришёл? — спросила она.

— Узнать, как ты, — сказал Турбо.

— Как я? — Ника встала. Медленно, опираясь на стол — сил ещё не хватало. — А тебе какая разница? Ты же выбрал. Ты выбрал их. Не меня. Я была для тебя игрушкой, пока была чистой. А как стала грязной — ты меня выбросил. Не приходил. Не звонил. Не смотрел в глаза. Я ждала тебя в день рождения. Весь день. Я сидела у окна и смотрела, не идёшь ли ты. А ты не пришёл. И никто не пришёл.

Турбо молчал. Смотрел в пол.

— Ты думаешь, я не знаю про ваши понятия? — продолжала Ника. Голос её становился громче, в нём появлялась та самая Ника — живая, дерзкая, которую он любил. Но сейчас эта дерзость была оружием. — Чистые и грязные. Я теперь грязная, да? Со мной нельзя. Позор. Нельзя смотреть, нельзя разговаривать, нельзя любить.

— Ника, это не так...

— Не ври! — крикнула она. — Ты сам мне не звонил! Сам! Ярик, брат родной, не мог на меня смотреть! Друзья твои, которые в гости ходили, которые чай пили, — они тоже не пришли! Все, кроме Раджи. Все, кроме него!

Она замолчала. Слёзы текли по щекам, но она не вытирала. Смотрела на Турбо в упор.

— Я хочу, чтобы ты почувствовал то же, что и я, — сказала она тихо. — Чтобы ты знал, каково это, когда тебя предают те, кого ты любишь. Когда от тебя отворачиваются те, кому ты верил. Когда тебя выбрасывают как мусор.

Турбо стоял, не двигаясь. Смотрел на её перевязанные запястья, на её бледное лицо, на её глаза — полные боли и ненависти, и любви, которую она пыталась убить, но не могла.

— Прости, — сказал он.

— Поздно, — ответила Ника.

Она села обратно на стул, взяла Раджу за руку. Посмотрела на него — и улыбнулась. Ту самую улыбку, которую Турбо видел когда-то в больничном коридоре. Светлую, чистую, настоящую. Только не для него.

— Раджа побудет со мной, — сказала она. — А вы уходите. Все. Пожалуйста.

Ярик открыл рот, хотел что-то сказать, но не нашёл слов. Вышел в прихожую, надел куртку, вышел на лестничную клетку.

Турбо остался стоять. Смотрел на Нику — такую близкую, такую чужую.

— Я люблю тебя, — сказал он. — Что бы ты ни думала.

— Любовь — это выбор, — ответила Ника, не глядя на него. — Ты сделал свой. Я сделаю свой.

Турбо вышел. Дверь за ним закрылась.

Он шёл по ночной улице, сжимая кулаки в карманах. Не знал, куда идти. В качалку — не хотелось. Домой — пусто. К Нике — нельзя.

Он остановился у фонаря, закурил. Дрожащими руками. Выдохнул дым в весеннее небо.

— Выбрал, — сказал он себе. — Молодец, Турбо. Выбрал пацанов. Выбрал понятия. Выбрал, блядь, позор вместо неё.

Он засмеялся — горько, страшно. И никто не услышал.

Ника сидела на кухне, прижавшись к Радже. Он обнимал её, как маленькую, и ничего не говорил. Не надо было слов.

— Останься, — попросила она.

— Останусь, — ответил Раджа. — Сколько надо.

Она закрыла глаза. И впервые за много ночей заснула спокойно.

Утром она проснётся. Начнёт новую жизнь — без Универсама, без Турбо, без тех, кто предал. С братом, который будет пытаться вернуть её доверие. С Раджей, который станет для ней тем, кем и был — старшим братом, опорой, другом. С собой — новой, другой, той, что прошла через боль и осталась жить.

Не для них.

Для себя. Для Раджи.

(извиняюсь, в прошлый раз не увидела что не выстаивла 20 главу)