Куколка. | Турбо.

Нику выкупили за сутки.

Турбо не спал эти три дня. Не ел. Не разговаривал. Он просто собирал деньги — свои, Вовы, Зимы, Раджи. Скинулись все. Даже те, кто не знал Нику лично, давали — «наша девка, выручать надо». Триста рублей — огромные деньги по тем временам. Тридцать тысяч на наши. Турбо держал их в руках и чувствовал, как бумага жжёт пальцы. Он не считал, сколько именно принесли пацаны, сколько добавил Вова, сколько Раджа. Просто сгрёб всё в один свёрток и поехал.

Они назначили встречу на пустыре за старым заводом. Место было пустынным, открытым — оттуда не сбежать, не спрятаться. Турбо поехал один — условие похитителей. Вова и Раджа с пацанами ждали в отдалении, в машинах, с включёнными моторами. Дальше — чтобы не спугнуть.

Турбо вышел из машины. Поднял руки, показывая, что без оружия. В темноте заскрипел гравий — из-за ржавых гаражей вышли трое. Один нёс деньги — нет, нёс не деньги. Тот, что шёл первым, нёс её.

Ника.

Турбо не узнал её сначала. Маленькая, сжатая в комок, в чужом грязном пальто, которое было ей велико на три размера. Волосы спутаны, грязные, слипшиеся — видно, не мылась все эти дни. Лицо бледное, губы разбиты, под глазом — огромный синяк, переходящий в фиолетовое месиво. Она не шла — её несли. Ноги не держали. Она была как тряпичная кукла — безвольная, чужая, неживая.

— Живая, — сказал тот, кто держал её под руку. Голос спокойный, равнодушный. — Но если бабла мало — можем и не отдать. Работы у нас много, ты понимаешь.

Турбо молча бросил свёрток с деньгами на землю. Тот поднял второй, пересчитал, кивнул.

— Забирай.

Они отпустили Нику. Она сделала шаг вперёд — и упала бы, если бы Турбо не подхватил. Схватил, прижал к себе. Она была холодной. Тряслась. Пахла чужой кровью, рвотой и страхом — липким, удушающим, таким, который не выветривается.

— Я здесь, — сказал Турбо. Голос сел, превратился в хрип. — Я здесь, Ника. Всё. Всё кончилось.

Она не ответила. Только вцепилась в его куртку — слабо, пальцы не слушались, не сгибались. И заплакала — без звука, только слёзы текли по грязным щекам, оставляя светлые полоски. Слёзы были такими горячими, что Турбо почувствовал их даже через ткань куртки.

Турбо поднял её на руки — лёгкую, как перо, она почти ничего не весила — и понёс к машине. Не смотрел на тех троих. Запоминал их лица. Потом. Потом он вспомнит. Всех.

Дома он уложил её на кровать.

Она не сопротивлялась, не говорила, просто лежала, глядя в стену пустыми глазами. Турбо раздел её — осторожно, не глядя, чтобы не смущать. В его руках она была такой хрупкой, такой сломанной. Он укрыл её одеялом, сел рядом на стул. Хотел уйти — не смог.

Сидел, держал за руку, смотрел, как она спит — если это можно было назвать сном. Она вздрагивала, стонала, звала кого-то. Иногда — его. Иногда — маму. Один раз закричала так, что Турбо подскочил, готовый к бою. Но в комнате никого не было. Только они.

Ника не просыпалась. Просто кричала сквозь сон.

— Тшш, — шептал Турбо, гладя её по голове. — Тшш, куколка. Я здесь. Никто тебя не тронет.

Она не слышала.

Утром он заставил её поесть. Сам варил кашу — первый раз в жизни, наверное. Спалил, пересолил, она получилась комковатой и невкусной. Но Ника ела через силу, давилась, но ела. Не смотрела на него. Не могла.

— Ника, — сказал Турбо. — Ты меня слышишь?

Она кивнула. Глаза — пустые, безжизненные. Такие, как у куклы, у которой выпали стёкла.

— Я тут. Я рядом.

— Знаю, — ответила она. Голос чужой, пустой, не её. — Можешь идти.

Он не ушёл. Но она не сказала больше ни слова.

Дни шли. Два или три, Ника не считала. Ника почти не выходила из своей комнаты.

Ярик приносил еду, ставил у двери, стучал. Она не открывала. Иногда он слышал, как она плачет — тихо, в подушку, чтобы никто не слышал. Иногда — просто тишину. Такую, что становилось страшно.

Турбо заходил — она не прогоняла, но и не говорила. Просто лежала на кровати, свернувшись калачиком, смотрела в стену и молчала. Он садился рядом, брал её за руку и молчал тоже. Не знал, что сказать. Не умел таких слов. Он умел бить, убивать, защищать. Но как лечить душу — не учили. Никогда.

Иногда он пробовал.

— Ника, — говорил он. — Ты должна поесть.

Молчание.

— Ника, ты должна встать. Пройтись. Воздух нужен.

Молчание.

— Ника, пожалуйста.

Ни разу — ни одного слова в ответ.

В качалке пацаны перешёптывались. Кто-то знал, что случилось, кто-то догадывался. Марат ходил мрачный, ни с кем не разговаривал. Пальто молча курил в углу, сжимая сигарету так, что она ломалась. Вова был зол — на себя, на ситуацию, на то, что ничего не мог сделать.

— Что ты будешь делать? — спросил Вова, когда они остались вдвоём.

— Не знаю, — ответил Турбо впервые в жизни. Он всегда знал. Всегда. А сейчас — не знал.

Вова посмотрел на него долго. Потом сказал:

— Она для тебя кто?

— Всё, — сказал Турбо.

— Тогда почему ты здесь, а не там?

Турбо не ответил. Потому что не знал. А может, боялся себе признаться. Или уже знал, но не мог принять.

Прошла неделя.

Турбо всё ещё заходил к Нике, но реже. Сначала каждый день. Потом через день. Потом — когда Ярик звал. Он не мог на неё смотреть. Не потому, что она стала другой — она была всё той же Никой, его куколкой. А потому, что он знал: он мог уехать с ней. В Москву. В другой город. Туда, где никого нет. Где можно начать сначала. Где не будет этих понятий, этих взглядов, этой войны.

Но он не уехал.

Выбрал парней. Выбрал Универсам. Выбрал то, что знал.

И теперь каждое утро просыпался с мыслью, что предал её. Во второй раз. Сначала не уберёг. Теперь — не выбрал.

Он стал отстраняться. Думал — так легче будет. Ей. Ей будет легче, если он исчезнет. Она сможет забыть. Начать новую жизнь. Без него — такого, который не смог её спасти. Не смог выбрать. Который виноват в том, что с ней случилось.

Думал, что так правильно.

Ошибался.

Ника не знала его мыслей. Она знала только одно: он уходит.

Сначала не приходил день. Потом два. Потом она звонила ему на домашний телефон — долгие гудки, никто не брал трубку. Она звонила снова и снова. Тишина. Она представляла, как он сидит на кухне, смотрит на телефон и не поднимает трубку. Потому что не хочет. Потому что она — не нужна.

Ярик говорил, что он занят, что дела, что разборки. Но Ника видела — брат тоже отстраняется. Не смотрит в глаза. Уходит рано, возвращается поздно. Спит на кухне, чтобы не сидеть с ней в одной комнате. Чтобы не слышать, как она плачет по ночам.

Однажды, когда Ярик вернулся под утро, она не выдержала.

— Ярик, — спросила она. — Что со мной не так?

Он замер в дверях. Не обернулся. Его плечи напряглись, спина вытянулась.

— Всё так, — сказал он глухо. — Просто... мне тяжело. Смотреть на тебя.

— Почему?

— Потому что ты — моя сестра. А я не смог тебя защитить. Не смог. И теперь... теперь я не знаю, как смотреть тебе в глаза.

Он вышел. Ника осталась одна.

Она смотрела в потолок — на белёсую трещину, которая шла от люстры к углу. Эту трещину она знала с детства. Когда-то, когда они только въехали в эту квартиру, она лежала на кровати и считала мух на потолке. А сейчас считала трещины. И думала.

О том, что её тело теперь — чужое. Она не узнавала себя в зеркале — бледная, осунувшаяся, с огромными глазами, в которых не было жизни.

О том, что Турбо не ушёл окончательно — но и не остался. Он был где-то рядом, но не с ней. Как тень, которая живёт своей жизнью.

О том, что брат не может на неё смотреть. Потому что видит в ней напоминание о своей слабости.

О том, что Наташа приходит реже — не знает, что сказать. Смотрит жалостливо, и от этой жалости становится ещё хуже.

О том, что жизнь кончилась не там, где пуля вошла в спину. А там, где он не взял трубку.

Ника лежала и смотрела на трещину. Думала о том, что, наверное, никогда не сможет стать прежней. И не знала, хочет ли этого.

— Ничего, — прошептала она в пустоту. — Ничего. Справлюсь.

И заплакала. Тихо, без звука. Чтобы никто не услышал.