Куколка. | Турбо.

Двадцатое апреля Ника запомнила навсегда. Не потому, что этот день был особенным. Просто так вышло.

Утро началось обычно — чай, бутерброд, долгий взгляд в окно, где апрельское солнце уже вовсю плавило остатки снега. За окном чирикали воробьи, с крыш капало, и воздух пах весной — той самой, после которой всё оживает. Ника стояла у окна, грела руки о кружку и думала о том, что жизнь потихоньку налаживается. Турбо рядом, Универсам стал почти семьёй, рана заживает, шрам чешется — к погоде, наверное. Хорошо.

Турбо не пришёл проводить — срочные сборы, Вова сказал, что все свои нужны. Ника не обижалась. Она уже привыкла, что он не всегда может. У них теперь всё было по-другому — спокойно, уверенно, без той липкой тревоги, которая жила в груди раньше.

— Я сама, — сказала она Ярику. — Ты иди, если надо.

— Не надо, — ответил Ярик. — Я с тобой.

— Я сама, — повторила Ника. — Мне нужно пройтись. Одной.

Ярик не спорил. Он научился не спорить после того, как чуть не потерял её. Только посмотрел долгим взглядом, кивнул и ушёл на кухню досыпать.

Ника надела пальто — то самое, старое, в котором ходила ещё в морг, когда впервые увидела Турбо. Волосы завязала в хвост — машинально, как делала всегда. Сунула руки в карманы. В одном кармане — пачка вишнёвых сигарет. В другом — зелёная зажигалка. Турбо. Всё ещё не вернула.

Она вышла на улицу. Вдохнула полной грудью — больно, рана ещё давала о себе знать, — и улыбнулась. Хорошо. Просто хорошо.

Она шла по знакомой дороге — дворы, переулки, старые пятиэтажки с облупившейся краской. Думала о пустяках: о том, что надо бы купить хлеба, о том, что Наташа давно не звонила — может, обиделась, что Ника не выходит на работу, о том, что шрам на спине чешется — к дождю, наверное, и о том, что сегодня восемнадцатая годовщина свадьбы родителей — двадцать лет, как они поженились, и десять, как их нет.

Она не заметила машину.

Тёмный «Москвич» с тонированными стёклами стоял у обочины. Ника не обратила внимания — таких машин в городе было полно. Не заметила, как он тронулся с места. Не заметила, как поравнялся с ней.

Удар в голову был резким, коротким. Ника не успела ни вскрикнуть, ни испугаться — просто погас свет.

Она пришла в себя в незнакомом месте.

Голова гудела так, будто внутри работал отбойный молоток. Во рту — привкус металла, язык распух, губы запеклись. Глаза слипались, веки были тяжёлыми, будто налитыми свинцом. Она попыталась пошевелиться — и не смогла. Руки были связаны за спиной — верёвка впивалась в запястья, натирала кожу. Ноги — тоже. Комната маленькая, без окон, с единственной лампочкой под потолком — тусклой, мигающей, от которой рябило в глазах.

Перед ней на корточках сидел мужчина.

Ника не знала его. Никогда не видела. Средних лет, худое лицо, острые скулы, жёлтые зубы — от них, наверное, и прозвище. Глаза пустые, как у рыбы на прилавке. Он смотрел на неё будто изучал — спокойно, без эмоций, как на подопытную.

— Очухалась, — сказал он. Голос высокий, противный, с азиатским акцентом. — А мы уж думали, ты коньки отбросила. Живучая, говорят, девка. Пуля тебя не брала, кома не брала, а теперь вот мы.

Ника молчала. Не могла говорить — язык не слушался, во рту пересохло. Попыталась сглотнуть — получилось с трудом.

— Я Жёлтый, — представился мужчина. — Глава Домбыта. Слышала про таких?

Ника слышала. Турбо говорил. Неслабая группировка. Не Универсам, конечно, но сила. Держат район за вокзалом — склады, торговые точки, пару автопарков. Опасные, непредсказуемые. С ними не связывались просто так.

— Чего вам надо? — выдавила Ника. Голос был чужим — сиплым, едва слышным.

Жёлтый улыбнулся. Улыбка была страшной — не потому, что в ней была злоба. А потому, что в ней не было ничего.

— Ты, — сказал он. — Ты нам нужна. Подарок от одной знакомой. Она сказала, что ты должна получить по заслугам. И предупреждение твоему Турбо — чтобы не лез, куда не просят.

— От кого? — Ника попыталась сесть — не получилось. Руки не слушались, ноги затекли.

— Узнаешь, — ответил Жёлтый. — Может быть. А может, и нет. Это не важно.

Он встал, потянулся, хрустнул шеей.

— Делайте, — сказал он кому-то за дверью. — Только без глупостей. Живой потом Турбо отдадим. Пусть смотрит.

Он вышел. Дверь закрылась.

Ника осталась одна. В темноте. С мигающей лампочкой. И со страхом, который поднимался откуда-то из живота и сжимал горло.

Она не знала, сколько прошло времени.

Может, час. Может, три. Может, уже ночь наступила — но в подвале окон не было, только та же лампочка, которая мигала и жужжала, сводя с ума.

Она лежала на холодном бетонном полу, связанная, и ждала. Не знала чего — может, смерти, может, спасения, может, просто конца.

Когда дверь открылась снова, вошли трое.

Она не запомнила их лиц. Только руки. Только голоса. Только запах — перегар, дешёвый одеколон и пот.

Её били.

Не за что — просто так. Потому что могли. Потому что она была связана, а они — нет. Потому что она была женщина, а они — мужчины. Потому что кто-то попросил, а они не привыкли отказывать.

Первый удар пришёлся в живот — такой силы, что Ника согнулась пополам, выплёвывая воздух. В легких что-то хрустнуло — то ли ребро, то ли просто спазм. Она не поняла.

— Помалкивай, — сказал один. — Будешь орать — хуже будет.

Ника и не орала. Она сжала зубы, зажмурилась и считала. Удары, вдохи, минуты. Не знала зачем — просто чтобы не думать. Чтобы не чувствовать. Чтобы не понимать, что это происходит с ней.

Второй удар — в лицо, разбил губу. Кровь потекла по подбородку, капая на грязный бетонный пол. Ника сплюнула — красным, густым, тёплым.

Третий — в бок. Рёбра хрустнули — кажется, не сломались, но дышать стало больно. Каждый вдох отдавался тупой болью, пульсирующей, острой.

— Хватит уже, — сказал кто-то. — Жёлтый сказал только попугать.

— А я пугаю, — ответил другой. И ударил снова — по голове, в висок, так, что в глазах поплыли круги.

Ника не помнила, сколько это продолжалось. Удары сыпались один за другим — по телу, по голове, по рукам, по ногам. Она превратилась в один сплошной синяк, в одну живую боль. В глазах темнело, потом светлело, потом снова темнело.

Когда её оставили в покое, она лежала на полу, свернувшись клубком, и дышала — с хрипом, с болью, сплёвывая кровь на бетон. Тело ныло, губы распухли, глаз почти не открывался — заплыл.

Она не плакала. Слёз не было. Была только пустота.

— Скоро вернутся, — сказала она себе, чтобы не сойти с ума. — Турбо скоро вернутся. Он найдёт.

Она не знала, верит ли в это сама.

Дверь открылась снова.

Жёлтый. Один. Опять сел на корточки, закурил. Бросил на пол окурок, растоптал носком ботинка.

— Ты извини, — сказал он. — Ничего личного. Работа такая.

Ника смотрела на него. В глазах не было страха. Была усталость и пустота.

— А теперь, — Жёлтый встал, — будет другая работа.

Он кивнул кому-то за дверью. Двое вошли. Те же, что били. Но смотрели они уже по-другому — не злобно, а как-то масляно, липко, от чего по коже побежали мурашки.

— Ты уж потерпи, — сказал Жёлтый. — Не долго осталось.

Он вышел. Дверь закрылась.

Щёлкнул замок.

Ника поняла — то, что было раньше, это были цветочки.

Она закрыла глаза.

Дальше она помнила плохо.

Только обрывки. Только ощущения. Только боль, которая заполнила всё — каждую клетку, каждую мысль, каждый выдох. Она не кричала. Она молчала. Смотрела в потолок, на мигающую лампочку, и считала.

Раз. Два. Три. Четыре.

Чьи-то руки. Тяжёлые, грубые, липкие. Чужое дыхание. Чужой запах. Чужое тело, которое давило на неё, вдавливало в бетон, ломало, стирало в порошок.

Ника летала где-то под потолком. Смотрела на себя сверху — маленькая, свёрнутая, белая, как тряпка. Её били, её уничтожали, а она смотрела и не чувствовала ничего. Пустота.

Потом — темнота.

Ника провалилась в небытие.

Когда всё кончилось, она лежала на полу, глядя в серый бетон, и не могла пошевелиться.

Тело было чужим. Руки — чужими. Даже слёзы, которые текли по щекам, казались не её — чужими, ненужными, неправильными.

Она не знала, сколько прошло времени. Может, минута. Может, час. Может, уже утро, и солнце светит за стенами этого проклятого подвала, и люди идут на работу, и жизнь продолжается — без неё.

Ника попыталась сесть — не смогла. Руки не слушались, ноги дрожали. Она осталась лежать, свернувшись калачиком, и слушала, как за дверью ходят люди. Голоса. Тяжёлые шаги. Кто-то ругался, кто-то смеялся.

Они были там. Она была здесь.

И вдруг — в один момент, короткий, как удар, — её вырвало.

Не от боли. Не от страха. От самой себя.

От того, что она жива. Что она это пережила. Что она всё ещё здесь, в этом теле — разбитом, изломанном, грязном, — которое больше не принадлежало ей.

Ника лежала на боку, дрожа, и не могла остановиться. Желчь подступила к горлу, обожгла пищевод, выплеснулась на бетон. Она кашляла, давилась, задыхалась.

— Мама, — прошептала она в пустоту. — Мама, забери меня.

Ответа не было.

Только жужжала лампочка. Только капала вода где-то в трубах. Только стучало её сердце — слишком громко, слишком часто, будто хотело выпрыгнуть из груди и убежать.

Ника закрыла глаза. Прижала колени к груди — поза эмбриона, поза человека, который хочет вернуться туда, где было безопасно. Но назад дороги не было.

Она лежала на холодном бетоне, в своей крови, в своей боли, в своей пустоте, и ждала.

Не знала чего.

Может, смерти. Может, спасения. Может, просто конца.

Она не знала, сколько ещё пройдёт времени, прежде чем её найдут.

Не знала, найдут ли вообще.

Знала только одно: та Ника, которая шла по апрельской улице и думала о хлебе и шраме на спине, — та Ника умерла.

А эта — та, что лежала сейчас на холодном бетоне, скрючившись в комок, — эта не знала, зачем просыпаться завтра.

И в тот момент, когда её вырвало, когда желчь обожгла горло, когда она лежала, дрожа, и не могла остановиться, — в тот момент Ника поняла. Поняла окончательно и бесповоротно.

Она не сможет забыть.

Не сможет стать прежней.

Не сможет смотреть в глаза Турбо и не видеть там жалости, вины, отвращения.

Не сможет жить с этим.

И в первый раз после всего — после пули, после комы, после вскрытых вен — она заплакала. Не тихо, не в подушку — в голос, навзрыд, выкрикивая в пустоту слова, которые никто не слышал.

— За что? За что, блядь?!

Стены молчали. Лампочка мигала. Сердце стучало.

Ника плакала, пока не кончились слёзы.

А потом просто лежала и смотрела в потолок.

Ждала.