Куколка. | Турбо.

  Ника возвращалась к жизни медленно, но верно.

После выписки из больницы она не могла делать ничего — врачи запретили поднимать тяжести, много ходить, нервничать. Дышать полной грудью тоже было больно — пуля задела лёгкое, и каждый глубокий вдох отдавался тупой болью в спине. Но она дышала. Жила. Потихоньку.

Универсам поселился у неё дома.

Не все, конечно — двухкомнатная квартира не резиновая, — но кто-то был всегда. Ярик спал на кухне, уступив свою комнату Турбо. Вова, Зима, Марат и Пальто сменяли друг друга, как дежурные. Приносили еду, лекарства, цветы. Сидели, молчали, иногда травили байки. Ника слушала, улыбалась краешками губ и чувствовала, как внутри заживает что-то большее, чем просто рана от пули.

Турбо не отходил от неё.

Он приходил утром и уходил поздно ночью, когда она уже засыпала. Сидел на краю кровати, держал за руку, смотрел, как она спит. Не говорил ни слова — просто был рядом. Иногда она просыпалась от того, что он гладил её по волосам — неуклюже, непривычно, будто боялся сделать больно.

— Ты чего не спишь? — спросила она однажды.

— Боюсь, — ответил Турбо.

— Чего?

— Что ты исчезнешь. Что это всё — сон. Что я открою глаза, а тебя нет. И никто не знает, где ты.

Ника протянула руку, коснулась его щеки. Щетина кололась, кожа была тёплой, живой. Не сонной, не больничной — настоящей.

— Не сон, — сказала она. — Я здесь. И никуда не денусь.

Турбо накрыл её ладонь своей, поцеловал пальцы, по одному — осторожно, будто они были сделаны из стекла. Нежно — настолько нежно, насколько он вообще умел.

— Не вздумай больше умирать, — сказал он.

— Не вздумаю, — ответила Ника. — Я тебя предупредила.

Через неделю она смогла сидеть.

Перебралась на кухню — место, где всегда было шумно, где пахло чаем и сигаретами, где собирались свои. Садилась на свой табурет — тот самый, на котором она сидела всегда, ещё до выстрела, до комы, до всего. Пила чай, смотрела, как пацаны пьют, курят и спорят о чём-то своём.

Марат приносил шоколадки — «для поднятия гемоглобина». Говорил, что ему Наташа посоветовала. Откуда Наташа знала про гемоглобин, никто не понял, но шоколадки Ника ела.

Пальто молча заваривал чай, ставил перед Никой и отходил в угол. Никогда не заговаривал первым, но если она просила — молча делал. И это молчание было красноречивее любых слов.

Вова иногда зачитывал сводки с фронтов — кому наваляли, кого наказали, кто перешёл на сторону Универсама. Говорил спокойно, без пафоса, как будто читал газету. Ника слушала и улыбалась. Впервые за долгое время — не через силу.

Зима принёс ей книгу — какую-то старую, в потрёпанной обложке, с пожелтевшими страницами. «Для души», — сказал он. Ника открыла — Есенин. Стихи. Она не любила поэзию — слишком сложно, слишком высокопарно. Но прочитала несколько страниц, пока никто не видел. И заплакала. Не от боли — от того, что кто-то подумал о ней. Просто так. Просто захотел сделать приятное.

Турбо нашёл её с мокрыми щеками, сел рядом, обнял, прижал к груди.

— Что случилось? — спросил он. В голосе не было привычной жёсткости — только тревога.

— Ничего, — всхлипнула Ника. — Зима Есенина принёс. Я про любовь прочитала.

— И?

— И красиво. Про «заметался пожар голубой». Про то, как любовь бывает. Как она приходит неожиданно и меняет всё.

Турбо молчал. Потом спросил:

— А у нас как?

Ника подняла голову, посмотрела на него. В его глазах не было привычной стали — была неуверенность. И надежда. Такая хрупкая, что Нике стало больно.

— Не знаю, — честно ответила она. — Как у всех. Сложно. С больно. С криво. Но — по-настоящему.

— Это хорошо, — сказал Турбо.

— Почему? — удивилась Ника.

— Потому что просто — неинтересно. Потому что если бы было легко — мы бы не ценили. Потому что я никогда не умел просто.

Ника засмеялась — первый раз после больницы. Негромко, прижимая руку к груди, потому что смех отдавался в лёгком болью. Но смеялась. Потому что он был прав. И потому что он был рядом.

Турбо смотрел на неё, и на его лице впервые за долгое время появилось что-то похожее на счастье. Не усмешка, не маска — а живая, настоящая эмоция.

— Смейся, — сказал он. — Я люблю, когда ты смеёшься.

— А когда я плачу?

— Тоже люблю, — признался Турбо. — Но смех — больше.

Ника отвернулась, пряча улыбку. В груди разливалось тепло — не то, от которого бывает жарко, а то, от которого становится спокойно.

Дни шли. Ника крепла.

Она начала выходить на улицу — в пальто, закутанная в шарф, опираясь на Ярика. Сидела на лавочке во дворе, смотрела, как мальчишки гоняют мяч по ещё не просохшей земле. Пахло апрелем, талым снегом и свободой. Тем воздухом, который она не чувствовала так давно, что забыла, какой он на вкус.

Универсам был рядом постоянно. Вова приходил с новостями, Зима — с книгами, Марат — с шоколадками и дурацкими историями, Пальто — с молчанием, которого иногда не хватало больше, чем слов.

Ярик стал нежнее, спокойнее. Перестал пропадать на разборках, чаще сидел дома, смотрел с ней телевизор. Варил суп — невкусный, пересоленный, но от души. И Ника ела. Потому что это было важно.

— Ты меня простишь? — спросил он однажды, когда они остались вдвоём.

— За что? — удивилась Ника.

— Что я не уберёг. Что я не был рядом, когда ты так нуждалась. Что я отстранился, когда тебе было больно.

— Ты здесь, — ответила она. — Ты пришёл. Ты не бросил. Это главное.

Ярик кивнул, уткнулся лбом в её плечо и долго сидел так — молча, тяжело дыша. Ника гладила его по голове, как в детстве, когда он боялся грозы. И знала — время лечит. Не всё, не сразу, но лечит.

Турбо приходил каждый вечер.

Садился на табурет, курил в форточку, смотрел на неё. Они мало говорили — слова были не нужны. Иногда Ника засыпала у него на плече, и он не двигался, боясь разбудить. Иногда он уходил под утро, и она ловила себя на том, что ждёт его возвращения с самого утра. Смотрит на дверь, прислушивается к шагам на лестнице.

Однажды он пришёл не один.

С ним были Вова, Зима, Марат, Пальто и Ярик. Весь Универсам в сборе. Они заполнили кухню — взрослые мужики, которые не помещались в крошечном пространстве, но молча теснились, потому что так надо.

— Праздник что ли? — спросила Ника, выходя на кухню в старой пижаме, с растрёпанными волосами. Она не успела переодеться — не ждала гостей.

— Можно сказать, — ответил Вова. — У нас к тебе разговор.

Ника села. Нервно поправила воротник пижамы. Подтянула колени к груди — поза защиты, которую она не могла контролировать.

— Я ничего не нарушала, — сказала она.

— Не нарушала, — усмехнулся Турбо. Он стоял у окна, заложив руки за спину, и смотрел на неё. Смотрел так, что у Ники всё внутри перевернулось. — Ты вообще ничего не нарушаешь. Ты просто... есть.

— Тогда зачем все собрались? — Ника обвела взглядом комнату. Марат прятал улыбку. Ярик смотрел в пол. Вова был серьёзен, как на допросе.

Турбо сделал шаг к ней. Потом ещё один. Остановился в полуметре, глядя сверху вниз. От него пахло табаком, улицей и чем-то ещё — тем самым, от чего у Ники всегда кружилась голова.

— Я хочу, чтобы они слышали, — сказал он. — Чтобы потом никто не говорил, что это было не при них. Чтобы ты знала — это не шутка. Не порыв. Не минутная слабость.

— Что — это? — Ника сглотнула. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать.

Турбо опустился на колено.

Прямо на кухонный линолеум — старый, потрескавшийся, в пятнах, которые не оттирались. В чёрных джинсах, в своей тёмно-зелёной водолазке, которая так шла к его глазам. Он взял её руку — ту, что она машинально положила на стол.

— Ты чего? — Ника дёрнулась, но он не отпустил. Пальцы были горячими, уверенными. — Вставай, пол холодный. Простудишься.

— Ника, — сказал Турбо, не обращая внимания на её слова. Он смотрел ей в глаза — прямо, серьёзно, так, как смотрят, когда готовятся сказать что-то важное. — Ты меня слышишь?

— Слышу, — выдохнула она.

— Я не умею говорить красиво. Ты знаешь. Я умею бить, убивать, защищать. Но есть одно слово, которое я не говорил никогда. Не потому, что не хотел. Потому что некому было. И скажу сейчас, при всех, чтобы ты знала. Чтобы никто не усомнился.

Ника замерла. В комнате стало тихо — так тихо, что она слышала, как за окном шуршат шины машин. Как в соседней квартире играет радио. Как стучит её сердце.

— Я люблю тебя, — сказал Турбо. — Я люблю тебя, Ника. Не знаю, с какого момента — может, с самого первого дня, когда ты чуть не упала в морге. А может, позже. Но люблю. И я хочу, чтобы ты стала моей женой. Не сейчас, когда ты в пижаме и с растрёпанными волосами.

— Ой, спасибо, — вырвалось у Ники.

— А когда поправишься. Когда сможешь ходить, смеяться и злиться на меня, как раньше. Тогда. Я надену на тебя белое платье. И мы поедем в загс. И всем будет всё равно, что я бандит, а ты медсестра. Потому что это не важно.

В комнате было тихо. Марат смотрел на Турбо, открыв рот — он никогда не видел его таким. Пальто улыбался — Пальто, который никогда не улыбался, стоял у стены и улыбался, как ребёнок. Вова кивнул — одобрительно, по-отечески, хотя был всего на несколько лет старше.

Ника смотрела на Турбо. На его лицо — серьёзное, напряжённое, с капелькой пота на лбу, хотя на кухне было не жарко. На его глаза — чёрные, глубокие, в которых она тонула каждый раз, когда смотрела слишком долго.

— Ты о чём? — спросила она тихо.

— О свадьбе, — сказал Турбо. — О нашей свадьбе. Я раньше никогда об этом не думал. Не до того было. А теперь думаю каждый день. Как ты идёшь ко мне по проходу. Как мы танцуем — хотя я не умею. Как я целую тебя при всех. Как мы просыпаемся в одной постели, и ты ворчишь, что я храплю.

— Я не ворчу, — машинально сказала Ника.

— Ворчишь, — настаивал Турбо. — Тихо, но ворчишь.

— Турбо...

— Не отвечай сейчас, — перебил он. — Я знаю, что ты ещё не готова. Я знаю, что я облажался — с тем, что не уберёг. Я знаю, что ты меня не простила до конца. Но я подожду. Сколько надо.

Он встал с колена. Взял её за подбородок — не больно, просто чтобы она смотрела на него — и повернул к себе.

— Не переживай, — сказал он, и в его — всегда холодных, всегда стальных — глазах загорелось что-то тёплое. Такое, что Ника не видела никогда. — Я тебя в белое платье на нашей свадьбе одену. Каким бы оно ни было. Белое и кружевное.

— Я не люблю кружева, — выдохнула Ника.

Эти слова вырвались сами — детская привычка спорить, доказывать, что она не такая, как все.

— Значит, без кружев, — спокойно ответил Турбо. — Всё равно красиво. Ты в любом платье красивая. Даже в этой дурацкой пижаме.

Он поцеловал её в лоб — осторожно, почти невесомо, как будто боялся, что она рассыплется. И отошёл к окну. Сел на табурет, закурил. Как ни в чём не бывало.

На кухне повисла пауза. Все смотрели на Нику.

— Сказал тоже, — пробормотала она, глядя в стол. — При всех. Я в пижаме. С растрёпанными волосами. И не умытая.

— А ты не хочешь? — спросил Марат с любопытством. Ему было шестнадцать, он ещё не научился скрывать эмоции.

— Хочу, — вырвалось у Ники прежде, чем она успела подумать.

Она замолчала. Посмотрела на Турбо. Тот улыбался — впервые по-настоящему, не усмехался, а улыбался. Краешками губ, но улыбался.

— Запомнил всё, — сказал он. — Я свидетель. Отказа не приму.

— Будет тебе свидетель, — буркнула Ника, но улыбнулась. Растеряно, смущённо, пряча горящие щёки.

Все засмеялись. Даже Вова издал что-то похожее на смех — короткий выдох, который можно было принять за кашель, но все знали: он смеётся.

— Ну всё, — сказал Вова, поднимаясь. — Дело сделано. Пошли, оставим их.

Пацаны вышли на лестничную клетку. Ярик ушёл последним, подмигнул Нике и закрыл дверь.

Ника и Турбо остались на кухне вдвоём.

Он курил в форточку. Она смотрела на него и не знала, что сказать.

— Ты серьёзно? — спросила она наконец.

— Никогда не был серьёзнее, — ответил Турбо, выпуская дым в ночь.

— А если я скажу нет?

— Скажешь нет — буду ждать, пока скажешь да.

— А если никогда не скажу?

— Скажешь, — сказал Турбо. — Рано или поздно. Я умею ждать.

Ника отвернулась к окну. Смотрела на тёмное небо, на редкие звёзды, на проходящие машины. И думала о том, что жизнь — странная штука. Ещё месяц назад она лежала в коме, не зная, очнётся ли. Ещё неделю назад не могла смотреть на него без боли. А сегодня ей предложили выйти замуж.

— Ты спишь? — Турбо вышел на кухню — он остался ночевать, как часто делал в последнее время.

— Нет, — ответила Ника.

Он сел рядом, накрыл её руку своей. Пальцы горячие, сухие, спокойные.

— Ты не обиделась? Что я при всех? — спросил он.

— Нет, — сказала Ника. — Просто не ожидала. Думала, ты не из таких.

— Каких?

— Которые на коленях стоят. Которые при всех признаются.

— Я и не из таких, — усмехнулся Турбо. — Но для тебя — стал.

Ника повернулась к нему. Посмотрела в его глаза — тёмные, уставшие, но живые. Такие, в которых она видела своё отражение.

— А платье правда будет белое? — спросила она.

— Правда, — сказал Турбо. — Какое захочешь.

— У нас ещё будет свадьба?

— Будет, — пообещал он. — Обязательно будет.

Ника улыбнулась. И, впервые за долгое время, заснула спокойно — без страха, без боли, без снов, в которых она тонула в красной воде.

Ей снилось белое платье. И он — стоящий у алтаря, сбитый с толку, непривычный, сжимающий её руку так, будто боялся, что она исчезнет.

Она проснулась утром с улыбкой на губах.

И поняла — она хочет, чтобы этот сон стал явью.