Куколка. | Турбо.

Нику выписали через три недели.

Она восстанавливалась быстро — врачи говорили, что такого живого организма не видели давно. Может, сказывался возраст, может, характер, а может, просто нежелание лежать в больничной койке, когда за окном уже вовсю шёл апрель, снег растаял, и воздух пах весной. Телесный цвет из бледно-серого превратился в нормальный, румянец потихоньку возвращался, и даже синяки под глазами почти сошли. Только шрам на спине — напоминание о том, что жизнь могла оборваться в любую секунду.

Турбо приехал за ней сам. Вова дал машину — тёмный «Москвич», который Ника уже узнавала издалека. На заднем сиденье сидели Ярик и Марат, Пальто устроился спереди. Зима за рулём — без него Универсам никуда не выезжал.

Ника вышла из больницы с маленькой сумкой — почти пустой, вещи привозили по очереди. Увидела машину, увидела Турбо — и улыбнулась. Он стоял, прислонившись к капоту, в чёрной куртке, с отросшими волосами, которые уже пора было подстригать. Щетина за три недели стала почти бородой — непривычно, но почему-то шло. Он выглядел старше, уставшее, но в глазах горел тот самый огонь, который Ника увидела впервые на вокзале, когда он её поцеловал.

— Ну что, куколка, — сказал он, глядя на неё с тем особым выражением, которое появилось в его глазах после того, как она открыла глаза в палате, — нагулялась?

— Соскучился? — ответила Ника, подходя ближе.

— Иди ты, — буркнул Турбо, но руку протянул первым.

Она взяла. Пальцы у него были тёплые, сухие, с татуированными костяшками, которые она теперь знала наизусть. Он сжал её ладонь чуть сильнее, чем обычно, и Ника поняла — он тоже боялся. Всё это время. Каждый день, пока она лежала в коме, каждую минуту, пока врачи боролись за её жизнь.

— Поехали, — сказал он. — Дома ждут.

Ника не стала спрашивать, кто именно. Она уже догадывалась.

---

Дома её ждал Универсам.

Не весь, конечно, человек двадцать в двухкомнатную не влезло бы. Но те, кто стал за эти месяцы почти семьёй. Те, кто не спал ночами, пока она лежала в реанимации. Те, кто приносил цветы, которые ставили в коридоре, потому что в палату не пускали. Те, кто молился — если, конечно, такие, как они, вообще умеют молиться.

Пальто, хмурый и сосредоточенный, тащил пакет с продуктами — яйца, хлеб, колбасу, что-то ещё. Он всегда был молчаливым, но сейчас его молчание было особенно красноречивым. Он волновался — по-своему, по-пальтовски, но волновался.

Марат нёс цветы — огромный букет гвоздик, таких красных, что у Ники заслезились глаза. Ему было шестнадцать, он ещё не научился скрывать эмоции, и его улыбка была такой искренней, что Ника почувствовала себя почти героиней.

Зима с Вовой сидели на кухне, пили чай и о чём-то тихо переговаривались — увидев Нику, оба встали.

— С возвращением, — сказал Вова, и в его голосе Ника впервые услышала что-то тёплое. Не приказ, не команду — а человеческое, простое, живое. — Рады, что жива.

— Спасибо, — ответила Ника, и у неё вдруг защипало в носу.

Ярик обнял её, не стесняясь пацанов. Сильно, почти до боли, прижимая к себе так, будто боялся, что она снова исчезнет.

— Дура, — сказал он в макушку. — Больше никогда так не делай. Поняла?

— А что я сделала? — удивилась Ника, хотя знала, о чём он. О том, что уехать надумала. О том, что чуть не погибла. О том, что он чуть её не потерял — во второй раз.

— Пообещала, что не умрёшь, — ответил Ярик. — И не умирай.

Турбо зашёл последним, закрыл дверь, скинул куртку. Прошёл на кухню, сел на табурет — своё место, которое он занимал всегда, с тех пор как впервые пришёл в эту квартиру, — и закурил в форточку. Ника смотрела на него, и внутри разливалось что-то тёплое, спокойное, правильное.

— Что уставилась? — спросил он, выпуская дым.

— Ничего, — ответила Ника. — Просто рада, что ты здесь.

Турбо не нашёлся, что ответить. Но Ника и так всё видела. По тому, как он сидел — расслабленно, по-хозяйски. По тому, как смотрел — уже не холодно, не цепко, а спокойно, уверенно. По тому, как его рука, лежавшая на столе, была раскрытой — будто он ждал, что она положит свою сверху.

---

К вечеру стол был накрыт.

Небогато — картошка, макароны, нарезанная колбаса, солёные огурцы, хлеб. Но пахло вкусно, и все были вместе. Ника сидела во главе стола — её кресло, она так решила. Турбо справа, Ярик слева. Пальто с Маратом наперегонки рассказывали, как ездили на разборку без неё и чуть не проиграли, потому что «без Ники не то настроение». Зима добавлял свои комментарии — умные, сухие, иногда смешные.

— Ника, ты бы видела, — тараторил Марат, размахивая вилкой, — мы зашли в подвал, а там этих... ну, с Перваков, человек десять. И все такие: «А где ваша баба?» — он скривился, передразнивая противника. — Ну я и говорю: «А твоя мать — баба?» Они завелись, и понеслось.

— Марат, — одёрнул Вова устало. — Не при девушке.

— А чё такого? — не понял Марат. — Она своих в грязи не оставит.

Ника засмеялась. Даже Пальто улыбнулся — чуть заметно, уголками губ, но улыбнулся.

Вова молчал, пил чай и смотрел в окно. Он был какой-то отстранённый, задумчивый — не в своей тарелке. Ника заметила это ещё когда вошла: Вова сидел, сжимая кружку, и смотрел в одну точку.

— Вован, ты чего такой грустный? — спросил Марат, заметив наконец. — Девушку, что ли, бросила?

Вова усмехнулся — криво, натянуто — но ничего не ответил. Только отодвинул кружку и встал из-за стола.

— Выйду, покурю, — сказал он и вышел на лестничную клетку.

Ника переглянулась с Яриком. Тот пожал плечами — не знает, мол. Переглянулась с Турбо — тот чуть заметно качнул головой: не лезь.

Она и не полезла. Но запомнила. Вова всегда был спокойным, уравновешенным. Если он нервничал — значит, было из-за чего.

---

В дверь постучали через пять минут.

Ника пошла открывать — и чуть не заплакала от неожиданности.

На пороге стояла Наташа.

В своём стареньком пальто, с влажными от апрельского дождя волосами, с кульком в руках — пирожные, её фирменные, с заварным кремом. Запыхавшаяся, раскрасневшаяся — видно, бежала от остановки, боялась опоздать. Родная, живая, настоящая.

— Ты! — закричала Ника и кинулась обнимать.

— Я, я, — засмеялась Наташа, путаясь в сумке и пакетах. — Пусти, задушишь. Я же к тебе с добром, а ты меня убить пытаешься.

— Проходи, проходи, — Ника втащила её в квартиру, захлопнула дверь. — Мы тут как раз ужинаем. Ты голодная?

— Как собака, — честно призналась Наташа. И тут увидела, кто сидит за столом. Замерла. Пирожные чуть не выпали из рук.

За столом сидели Турбо, Ярик, Зима, Марат, Пальто. И Вова — который только что вернулся с лестничной клетки и стоял в дверях кухни, сжимая в пальцах дымящуюся сигарету.

— Ника, — сказала Наташа тихо, косясь на Вову, — а это...

— Это мои друзья, — сказала Ника спокойно. — Садись, не стесняйся. Познакомлю.

Наташа села. На самый краешек стула, как воробей на ветке. Смотрела на Вову, а Вова смотрел на неё. Ника заметила это сразу — застывший взгляд, чуть приоткрытые рты, напряжение, которое повисло в воздухе, густое и липкое, как патока.

— Вы знакомы? — спросила она прямо.

Вова кашлянул. Отвернулся. Переложил сигарету из одной руки в другую. Затушил о край пепельницы, хотя только что закурил.

Наташа покраснела — так, что стало видно даже при тусклом свете кухонной лампочки. Её щёки, шея, даже кончики ушей стали пунцовыми.

— Мы... — начала она и замолчала.

— В общем, да, — сказал Вова, не глядя ни на кого. — Знакомы.

Марат присвистнул.

— Брат, — сказал он, — ты что, от меня тайны имеешь? Мы же с тобой всё делим, а тут — женщина? А я не в курсе?

— Заткнись, — буркнул Вова. Беззлобно, скорее по привычке.

Но Марат не заткнулся. Он был слишком юн, чтобы упустить такой момент, и слишком любопытен, чтобы промолчать.

— А я знаю эту девушку, — сказал он, щурясь на Наташу. — Это та самая, из общаги? Ну, которая на Слободе, за хлебозаводом? Вова, ты же к ней ходил! Я помню! Ты ещё колготки нёс — такие, капроновые, французские. И под окном ей пел. Я слышал! «Очи чёрные» — или что-то такое. Я тогда подумал: брат, ты дурак. А она из форточки выглянула и сказала: «Отстань, хулиган». Я всю жизнь это помнить буду!

Наташа закрыла лицо руками.

— Ну зачем ты так, — простонала она из-под ладоней. — Марат, я тебя когда-нибудь убью.

— Я тоже тебя люблю, — отсалютовал Марат кружкой.

Вова покраснел. Ника никогда не видела его красным. Огромный, страшный Вова Адидас, прошедший Афганистан, державший в руках автомат и смотревший смерти в глаза, — красный, как школьник на первой линейке. Он стоял, переминаясь с ноги на ногу, и не знал, куда девать руки.

— Я убью тебя, — сказал он Марату. Спокойно. Без единой эмоции в голосе.

Но Марат знал брата. Он предусмотрительно отодвинулся подальше, задвинувшись за Пальто, который продолжал молча жевать картошку, делая вид, что ничего не происходит.

— Так это ты? — спросила Ника у Наташи, улыбаясь во весь рот. — Та самая девушка, о которой Вова рассказывал? Которая его на ДК не пустила? Которую он караулил у общежития под дождём?

— Он рассказывал? — Наташа опустила руки. В глазах — надежда и смущение. — Он обо мне рассказывал?

— Не рассказывал я, — буркнул Вова. — Не было такого.

— Рассказывал, — сказал Зима. — Мне. Всю душу излил. Говорил: «Зима, она не такая, как другие. Не смотрит на меня как на бандита. А я не знаю, как к ней подойти». Я потом три дня отходить не мог. Думал — братан, ты чего? Ты — Вова Адидас. Ты кого хочешь, того и бери.

— Людей силой не берут, — тихо сказала Наташа.

Зима посмотрел на неё с уважением.

— Это верно, — сказал он. — Это вы правильно заметили.

Вова молчал. Смотрел в пол. Казалось, он собирался с духом, как перед прыжком в пропасть.

— Ладно, — сказал он наконец. — Пойду, покурю.

— Вован, не уходи, — крикнула Наташа вдруг.

Все замерли. Даже Вова замер, не дойдя до двери. Даже Турбо отложил сигарету. Ника перестала жевать.

— Чего? — спросил он, не оборачиваясь.

— Останься, — сказала Наташа. — Я... я не против, что ты здесь. И колготки те были очень красивые. Французские. Я такие ни у кого не видела. Я просто испугалась тогда. Ты такой... большой. И я не знала, что ты — это ты.

— А кто ещё? — спросил Вова тихо.

— Я думала, ты из тех, кто только на одно и смотрит. А ты... — Наташа замолчала, подбирая слова. — Ты стихи читал. Под окном. Я не знаю мужчин, которые стихи читают.

— Я в армии научился, — сказал Вова. — Книжки там были. От нечего делать читал. Симонов, Есенин. «Жди меня» запомнил.

— Он прочитал её нам, — сказал Марат. — Аж Вован, говорю, ты чего? А он говорит: «Ладно, давай спать». И отвернулся. А я видел — он плакал. В первый раз в жизни.

— Марат! — рявкнул Вова.

— Всё, молчу, — Марат заклеил рот воображаемым скотчем.

Турбо усмехнулся. Зима кашлянул. Пальто продолжал жевать картошку. Ярик улыбался в кружку.

Вова медленно повернулся. Посмотрел на Наташу долгим, тяжёлым взглядом.

— Красивые, говоришь? — спросил он. Про колготки.

— Очень, — выдохнула Наташа.

— Французские?

— Я таких не носила никогда.

— Я принесу ещё, — сказал Вова. — У меня есть знакомые, они из-за границы возят.

— Только без драк, — улыбнулась Наташа. — А то я опять испугаюсь.

Вова молчал секунду. Потом подошёл к столу, сел — на этот раз не на своё место, а рядом с Наташей. Взял её руку — осторожно, как хрупкую вещь, которую боится разбить.

— Тогда в ДК пойдёшь со мной? — спросил он. — На дискач. В субботу. Я за тобой заеду. Не на разборки, нет. Просто... потанцуем.

— А драться не будешь? — спросила Наташа.

— Если никто не полезет — не буду, — пообещал Вова.

— Тогда пойду, — ответила Наташа.

Ника смотрела на них и чувствовала, как внутри разливается тепло. Не только за себя — за Наташу, за Вову, за всех, кто сидел за этим столом. Странная семья, собранная из осколков. Кривая, сломанная, но — семья. Те, кто готовы были убить друг друга год назад, сейчас пили чай на одной кухне и смеялись над дурацкими историями.

Турбо накрыл её руку своей. Пальцы тёплые, с татуировками.

— Улыбаешься, — сказал он.

— А ты нет? — спросила Ника.

— Я тоже, — сказал Турбо. — Просто незаметно.

Ника хмыкнула, но руку не убрала. Посмотрела на его профиль — резкий, острый, привычный. На отросшие волосы, на щетину, на тёмные круги под глазами. Он не спал эти недели. Она знала.

— Спасибо, — сказала она тихо.

— За что? — удивился Турбо.

— За то, что не ушёл. За то, что был рядом. За то, что нашёл стрелка. Или почти нашёл.

Турбо замолчал. Выпустил дым в потолок, посмотрел на Нику.

— Это был Домбыт, — сказал он. — Не слабая группировка, но и не сила. Так, середняки. Но они перешли черту, когда тронули тебя. Мы с Раджей теперь вместе ищем.

— С Раджей? — Ника подняла бровь. — Вы что, подружились?

— Не подружились, — Турбо усмехнулся. — Но общее дело. Один враг. Ты.

— Я — враг? — улыбнулась Ника.

— Нет, куколка. Ты — повод. Иногда повод важнее дела.

Они помолчали. На кухне шумели свои — Марат что-то доказывал Пальто, Зима рассказывал Вове о чём-то серьёзном, Ярик подливал Наташе чай. Обычный вечер. Обычная жизнь. Которую чуть не отняли.

— Турбо, — позвала Ника.

— М?

— Я тоже тебя люблю.

Он замер. Сигарета застыла в пальцах на полпути ко рту. Он смотрел на неё — и в его глазах было что-то новое. Что-то, что появлялось там всё чаще в последнее время. Тепло. Нежность. Страх потерять.

— Я знаю, — сказал он тихо.

— И всё?

— И всё, — ответил он. — Мне больше ничего не нужно.

Он погасил сигарету. Подошёл к ней, наклонился и поцеловал — медленно, спокойно, без той жёсткой требовательности, которая была на вокзале. Так, будто у них впереди вечность. Будто не было ни выстрела, ни крови, ни недель в коме. Будто они просто — двое, которые наконец нашли друг друга.

— Выздоравливай, — сказал он, отстранившись. — Завтра начнём искать тех, кто захотел тебя убить. Домбыт не отступится. Они сделали выстрел — значит, за ними кто-то стоит. Или они решили сами. Но мы с Раджей докопаемся до правды.

— А сегодня? — спросила Ника.

— Сегодня — отдыхай. — Он убрал прядь волос с её лица. — Ты заслужила.

---

Он ушёл под утро.

Ника долго сидела у окна, смотрела на пустую улицу, на первые робкие зелёные листочки на деревьях, и улыбалась. В кармане халата — пачка вишнёвых сигарет. Его зажигалка — зелёная, пластмассовая, которую она так и не вернула.

Она не курила. Просто держала в руках. Чувствовала тепло.

Впервые за долгое время Ника не боялась завтрашнего дня.

Потому что завтра начиналась новая жизнь.

С ним.

С ними.

С этой странной, сломанной, но такой родной семьёй.