Глава 16.
Вокзал казался незаметный. Скорая, милиция, Нику на каталке ложат в машину скорой помощи. После универсам сами доехали до больницы. Медсестра отправила их в коридор реанимации.
Операция длилась четыре часа.
Пуля задела лёгкое. Кровопотеря была огромной — хирурги потом сказали, что ещё минута, и они бы не успели. Нику перелили, зашили, откачали. Жива. Но в коме. Глубокой, тяжёлой — врачи разводили руками и говорили, что теперь всё зависит только от неё.
Турбо не помнил, как прошло это время. Оно выпало из жизни, как страница, которую вырвали и выбросили. Он сидел в коридоре на жёстком пластиковом стуле, смотрел на дверь с табличкой «Реанимация» и сжимал в кулаке окровавленный бинт — тот самый, которым Пальто перетягивал Никину рану, пока ехала скорая. Кровь давно высохла, стала бурой, ломкой. Он не выпускал её из рук.
Рядом — Ярик. Бледный, зелёный, с глазами, которые не моргали. Он не плакал. Просто сидел, уставившись в одну точку, и дышал — слишком часто, слишком поверхностно. Турбо не знал, что сказать ему. Не умел утешать. Мог только сидеть рядом, потому что Ника попросила — «присмотри за ним». Он присматривал.
Когда врачи разрешили зайти, Турбо вошёл первым.
Ника лежала на кровати, белая, как простыня. Турбо никогда не видел её такой. Слабой. Тихой. Неподвижной. Даже когда она болела, даже когда лежала дома с температурой — в ней всегда была жизнь. Вспышка в глазах, неуловимая улыбка, готовность огрызнуться, если что не так.
Сейчас Ника была пустой. Куча проводов, капельниц, аппарат, который пикал через каждую секунду — вж-ж-ж, вж-ж-ж — будто считал, сколько времени ей осталось.
Турбо сел на стул у её кровати. Взял её руку — холодную, тонкую, с синеватыми венами. Пальцы безвольно лежали в его ладони, не сжимали в ответ.
— Ты меня слышишь? — спросил он тихо.
Ника молчала.
Он остался. Не уходил ни через час, ни через два, ни через шесть. Ему приносили еду — он не ел. Поили чаем — он не пил. Просто сидел, сжимая её руку, и смотрел на её лицо — бледное, спокойное, чужое.
На вторые сутки он заговорил.
Сначала тихо, будто боялся, что кто-то услышит. Потом громче — потому что молчать стало невыносимо.
— Знаешь, я впервые увидел тебя не на улице, не в морге. В больнице. Твоей же. Год назад, наверное. Или больше.
Он замолчал, вспоминая. Серый больничный коридор, запах хлорки, усталые медсёстры. И она — молодая, в белом халате, с распущенными волосами, которые выбивались из-под шапки. Она смеялась. С кем-то из своих, с Наташей, кажется. Смеялась так, будто не было вокруг ни войны, ни смертей, ни этого вечного больничного ужаса. Будто она жила в другом мире — светлом, спокойном, где нет места группировкам и пулям.
— Ты улыбалась, — сказал Турбо. — Я стоял в конце коридора и смотрел. Не подошёл. Не мог. Подумал — что я такой к ней? Группировщик, убийца. А она — светлая. Чистая. Не для меня.
Он усмехнулся — горько, с какой-то старой, застарелой болью, которую не показывал никому.
— Но уйти не смог. Приходил снова. И снова. Смотрел издалека. Запоминал, как ты ходишь, как говоришь, как улыбаешься дурацким шуткам своих коллег. Как заправляешь волосы за уши, когда они выбиваются из-под шапки. Как морщишься, когда пьёшь больничный кофе. Потом через наших людей узнал всё: как зовут, где живёшь, что брат в группировке, что родителей нет.
Он замолчал. Сжал её руку — осторожно, будто боялся, что она рассыплется.
— Я думал, что это знак. Что если я встретил тебя не случайно — значит, так надо. Но не подходил. Ждал. Думал, может, само как-то получится. А потом ты пришла в тот морг с бабушкой. И чуть не упала. Я поймал тебя. Помнишь?
Турбо замолчал, глядя на её лицо. Веки не дрогнули. Ника не отвечала.
— Ты тогда посмотрела на меня и сказала «нормально всё», — продолжал он. — И я... я, блядь, влюбился окончательно. Потому что никто так на меня не смотрел. Никто не говорил «нормально всё», когда меня видел. Все боялись. А ты — нет. Ты даже не знала, кто я. И тебе было всё равно. Ты просто стояла, бледная, перепуганная, но держалась. Всегда держалась.
Он провёл рукой по лицу — устало, тяжело.
— Ты не боялась меня, Ника. Ты боялась за брата, боялась за себя, боялась будущего. Но не меня. А я привык, что меня боятся. Это моя защита. Если тебя боятся — ты в безопасности. А ты сломала всё. Просто тем, что была собой.
Аппарат пикал ровно, спокойно. Ника лежала неподвижно.
— Я смотрел на тебя год, Ника, — сказал Турбо, и голос его дрогнул. — Я знал о тебе больше, чем ты сама. Знал, где ты работаешь, где живёшь, какие сигареты куришь. Знал, что у тебя есть брат-дурак, который влез в группировку, и что ты из-за него не спишь по ночам. Я хотел подойти сотню раз. И не мог. Потому что боялся — спугну. А спугнуть тебя было проще простого. Ты и так была вся натянутая как струна.
Он склонился ниже, положил голову на край её кровати.
— Просыпайся, куколка, — прошептал он в простыню. — Ну пожалуйста. Я так долго тебя искал. Не забирай это у меня. Я без тебя не могу. Я не знаю, как.
Слёзы — первый раз в жизни, наверное, с того самого детства, когда он понял, что плакать бесполезно, — слёзы потекли по его щекам. Он не вытирал их. В палате никого не было. Только она — неподвижная, белая, чужая — и он.
Шли дни.
Турбо почти не выходил из палаты. Спал на стуле, просыпался от каждого звука, каждого писка аппарата. Ел, когда Ярик заставлял — всухомятку, не чувствуя вкуса. Бриться перестал — отросла щетина, которая делала его похожим на бродягу. Глаза ввалились, под ними залегли чёрные круги. Он выглядел так, будто сам был на грани между жизнью и смертью.
Пацаны из Универсама заходили по очереди. Марат приносил еду, которую Турбо не трогал. Пальто просто сидел рядом иногда — молча, не задавая вопросов. Вова стоял в дверях, смотрел, качал головой и уходил. Зима пытался разговорить Турбо. А Турбо лишь отвечал односложно или вообще молчал. Он не нуждался в разговорах. Он нуждался только в ней.
Раджа приехал на четвёртый день.
Турбо вышел к нему в коридор. Смотрели друг на друга — два врага, два человека, которые любили одну женщину. Раджа был бледным, осунувшимся — видно, тоже не спал.
— Как она? — спросил Раджа.
— Врачи говорят — всё зависит от неё, — ответил Турбо. Голос сел, звучал глухо, будто издалека.
— Если бы не ты — она бы не стояла на вокзале, — сказал Раджа. В голосе не было злости. Была усталость и боль.
— Знаю.
— Если она не очнётся — я убью тебя. Не сразу. Сначала найду того, кто стрелял. А потом — тебя.
— Занимай очередь, — ответил Турбо. — Ярик первый обещал. Вова сказал, что отвернётся, если это сделаю не я сам. Теперь ты. Компания будет.
Раджа сжал челюсть. Помолчал. Потом спросил:
— Ты правда любишь её?
Турбо посмотрел на дверь палаты, за которой лежала Ника. Посмотрел так, будто мог видеть её сквозь стену.
— Больше жизни, — сказал он. — Хотя раньше думал, что такой любви не бывает. Думал, что это всё книги, фильмы, глупости. А потом увидел её — и понял, что ошибался.
Раджа отвернулся. Сделал несколько шагов по коридору, остановился у окна. Спина напряжённая, руки в карманах.
— Ты смотри, — сказал он, не оборачиваясь. — Если она очнётся — береги её. Потому что если ты сделаешь ей больно — я приду. И не важно, что ты глава Универсама. Я приду и убью тебя. Медленно. С наслаждением.
— Договорились, — сказал Турбо.
Раджа ушёл. А Турбо вернулся в палату, сел на своё место, взял Нику за руку. Она была всё такой же холодной, тонкой, безжизненной. Но он держал. Не отпускал.
— Слышишь, куколка? — сказал он в тишину. — Раджа приезжал. Говорит, что я должен тебя беречь. А я и так берегу. Только ты просыпайся. Ну пожалуйста. Я верю в тебя. Все верят. Ярик твой каждый день в церковь ходит — представь себе, группировщик в церкви. Свечки ставит за твоё здоровье. Вова деньги на лечение дал — свои, личные. Зима сказал, что если ты не очнёшься — он сам лично вылечит того стрелка. Пальто приносит каждый день цветы — ставит в коридоре, потому что в палату не пускают.
Он замолчал. Сжал её руку.
— А я просто сижу здесь и прошу тебя. Кого — не знаю. Бога, судьбу, может, тебя саму. Просто — прошу. Просыпайся, Ника. Ты же сильная. Ты всегда была сильной. Даже когда тебе было страшно — ты шла вперёд. Идёшь и сейчас. Я знаю.
Аппарат пикал ровно. Ника молчала.
Две недели.
Четырнадцать дней пиканья аппарата, запаха лекарств, бесконечных капельниц. Четырнадцать дней Турбо почти не спал, не ел, не брился — просто существовал рядом с ней, держа за руку, как утопающий держится за соломинку.
Он рассказывал ей всё — то, о чём не знал никто. О матери, которая ушла, когда ему было шесть. Об отце, которого нашли в петле, когда Турбо было тринадцать. О первой группировке, о первой крови, о первом убийстве — случайном, нечаянном, которое изменило всё. О том, как он учился не чувствовать, чтобы выжить. О том, как стена внутри него росла год за годом — пока не стала высотой с небоскрёб.
— А потом ты упала на моём льду, — говорил он в темноту. — Разбила голову. И стена треснула. В первый раз за пятнадцать лет, после смерти матери. Я испугался. Не за тебя — за себя. Потому что вдруг понял — если ты умрёшь, я не смогу жить дальше. Не захочу.
Он замолкал на минуту, потом начинал снова.
— Я не умею говорить красиво, Ника. Я умею бить, убивать, защищать. А говорить — не умею. Но если ты проснёшься — я научусь. Ради тебя. Обещаю.
Он обещал научить её стрелять лучше, чем Раджа. Обещал показать город — не тот, который группировки поделили, а тот, который он сам любил в детстве, до того, как стал тем, кем стал. Обещал любить. Всегда. Несмотря ни на что.
— Просто открой глаза, — шептал он. — Просто посмотри на меня. И всё. Больше ничего не надо.
На пятнадцатый день, под утро, Турбо задремал на стуле, положив голову на край её кровати.
Ему снился сон. Странный, короткий, как вспышка. Ника стояла в белом платье, на каком-то поле, где не было ни группировок, ни войны, ни боли. Она улыбалась — той самой улыбкой, которую он запомнил в больничном коридоре год назад. Протягивала ему руку.
Он потянулся к ней — и сквозь сон почувствовал, как кто-то сжал его палец.
Слабо. Едва заметно.
Турбо проснулся. Сердце колотилось где-то в горле. Он смотрел на её руку, лежащую поверх одеяла, — и не верил своим глазам.
Её палец. Указательный, на правой руке. Дёрнулся. И снова замер.
Но дёрнулся.
Не показалось. Не приснилось.
— Ника? — позвал Турбо. Голос сел, превратился в хрип. — Ника, ты меня слышишь?
Он схватил её руку, сжал — не больно, но крепко. Смотрел на её лицо — бледное, худое, с синевой под глазами, но уже не такое чужое, не такое мёртвое.
— Просыпайся, — сказал он. Голос дрожал. — Ну пожалуйста. Ещё минуту назад тебе снилось что-то хорошее? Ты улыбалась во сне. Я видел. Что тебе снилось?
Веки Ники дрогнули. Медленно, тяжело, будто она поднимала их в последний раз в жизни.
Турбо замер, боясь дышать.
Ника открыла глаза.
Мутные, затуманенные, ничего не понимающие. Она смотрела в потолок долго — секунду, две, три. Потом медленно перевела взгляд на него — на его отросшую щетину, на его красные, воспалённые глаза, на его руки, сжимающие её ладонь.
Ника смотрела на него долго. Очень долго. Потом её губы дрогнули в слабой, едва заметной — но узнаваемой — улыбке.
— Плохо выглядишь, — прошептала она.
Турбо засмеялся. Сквозь слёзы, которые потекли по щекам, не спрашивая разрешения, — первый раз за много лет он плакал и не стеснялся.
— Сама такая, — ответил он.
Он хотел сказать ещё что-то — важное, нужное, то, что копилось внутри все эти дни. Но слова застряли в горле. Не было слов. Было только облегчение — такое огромное, что его невозможно было удержать внутри.
Турбо нажал кнопку вызова врача, схватил её руку — уже не холодную, уже тёплую — и прижался к ней губами.
— Жива, — сказал он тихо. — Жива, куколка.
Ника закрыла глаза. Но сжала его пальцы в ответ.
Не сильно — сил ещё не было, руки ослабли за эти две недели. Но достаточно, чтобы он понял.
Она вернулась.
В палату вбежали врачи, медсёстры. Кто-то отодвинул Турбо, кто-то начал проверять зрачки, давление, пульс. Но Турбо не уходил далеко. Стоял у стены, смотрел на неё — и чувствовал, как внутри, там, где долгие годы была только пустота и холод, теперь разгорается что-то тёплое, живое, настоящее.
— Я люблю тебя, — сказал он тихо, так, чтобы никто не услышал.
Ника — мутная, затуманенная, едва пришедшая в себя — посмотрела на него. И улыбнулась.
Она не ответила.
Не могла.
Но улыбка была громче любых слов.
Турбо отвернулся к окну. За стеклом серело утро — мокрое, мартовское, неласковое. Но для него это утро было самым светлым в жизни.
Потому что она проснулась.
А всё остальное — он придумает потом.