Глава 12.
Суббота выдалась на редкость тёплой.
Март обманывал — солнце светило так, будто лето уже наступило, с крыш капало, и воздух пах чем-то сладким и тревожным, как перед грозой. Ника стояла у окна, пила чай и смотрела, как во дворе мальчишки гоняют мяч по ещё не просохшей земле. Ярик ушёл с утра — тренировка в качалке, потом какие-то дела. Она осталась одна.
Одиночество было привычным. Она даже любила его — эти редкие часы, когда можно делать вид, что нет никаких группировок, никаких разборок, никакого Турбо, который застрял в голове как заноза. Можно просто сидеть, пить чай, смотреть в окно и притворяться, что ты — обычная девушка в обычном городе в обычную субботу. Что за плечами нет морга, похорон, пистолетных стрельб на пустыре и брата, который в семнадцать лет уже прошёл через войну, какую иным не пройти за всю жизнь.
Ника допила чай, поставила кружку на подоконник и уже собралась пойти переодеться во что-то более домашнее, когда телефонный звонок разорвал тишину.
Она сняла трубку.
— Алло, — сказала она настороженно. Домашний телефон звонил редко — в основном Раджа, но Раджу она не слышала уже почти две недели, с тех пор как Ярик ушёл в Универсам.
— Вечером дискач в ДК, — голос Вовы, спокойный, без предисловий, даже без приветствия. У него была такая манера — резать правду-матку сразу, без раскачки. — Все наши будут. Ты приходи.
Ника поморщилась. Дискач. Танцы. Музыка. И всё это в компании людей, которые неделю назад могли убить друг друга за взгляд. Она знала эти сборища — группировщики из разных районов собирались в Доме культуры, танцевали, присматривались друг к другу, иногда дрались. Формальный нейтралитет, за которым всегда чувствовалось напряжение. Слишком много взглядов, слишком много проверок, кто на чьей территории, кто с кем поздоровался, а кто нет.
— Вова, я не очень хочу, — осторожно сказала Ника. — Я устала за неделю, да и не танцую я... И потом, я там единственная девчонка буду, смотреть будут.
— Не единственная, — ответил Вова. — И не спорь.
Он повесил трубку.
Ника вздохнула. Она уже поняла, что отказы в этом мире работают плохо. Но подумала — может, пронесёт. Может, Вова забудет. Может, она скажется больной. Может, ещё тысяча «может».
Следующие полчаса она пыталась убедить себя, что не поедет. Нашла тысячу причин: голова болит, живот крутит, свитер порвался, туфель нет, вообще она не в настроении танцевать, и кто её там ждёт. Убеждала себя так хорошо, что почти поверила.
Но через час позвонил он.
Турбо.
— Ты трубку взяла, — сказал он вместо приветствия.
— Я всегда беру трубку, — ответила Ника. Сердце уже забилось чаще — она чувствовала это, даже его голос действовал на неё как раздражитель, от которого невозможно избавиться. Этот низкий, с хрипотцой голос, который она теперь узнавала из тысячи. Который снился ей по ночам — не потому что она хотела, а потому что он сам лез в её сны, как будто имел на это право.
— Вова сказал, ты отказываешься ехать.
— Я устала, Турбо, — повторила Ника, стараясь, чтобы голос звучал твёрже. — И мне не хочется на эти смотрины. Я не пацан, мне не нужно доказывать, какая я крутая. Я медсестра, блин, не боец.
В трубке повисла тишина. Такая, в которой Ника слышала его дыхание — ровное, спокойное, совсем близкое, будто он стоял рядом, а не говорил по телефону через несколько кварталов.
— Ты поедешь, — сказал он наконец.
Не вопрос. Не просьба. Утверждение. Словно он сказал «солнце встаёт» или «зимой холодно». Факт, который не обсуждается.
Ника сжала трубку так, что побелели костяшки. В груди что-то закипало — то ли злость, то ли что-то другое, чему она боялась дать имя.
— А если нет? — спросила она, и голос её дрогнул. Не от страха — от чего-то другого, от того, что он говорил с ней так, будто имел на неё полное право. И от того, что она, кажется, начинала с этим соглашаться.
— Я за тобой заеду, — ответил Турбо. — Дискач в шесть часов, будь собрана.
Ника закрыла глаза. Прислонилась лбом к холодной стене кухни. Глупый, глупый разговор. Она знала, что поедет. Знала ещё до того, как Турбо позвонил. Знала, когда Вова бросал трубку. Знала, когда проснулась утром и подумала: «Сегодня суббота, а я даже не знаю, что он делает». Потому что для неё суббота без Турбо уже не суббота — страшно это признавать, но это было правдой. Она искала его взглядом в подвале, ловила каждое его слово, запоминала, как он сидит, как курит, как заматывает бинт на кулаке. Она стала зависимой — как наркоманка, которой нужна новая доза, чтобы чувствовать себя живой.
— В шесть, — сказала она. Голос прозвучал глухо, обречённо. — Но я не обещаю, что буду хорошо выглядеть.
— Это ты мне сейчас врёшь или себе? — спросил Турбо.
И повесил трубку.
Ника смотрела на телефон, на чёрную трубку, которая всё ещё хранила тепло его голоса, и чувствовала, как уши заливаются краской. Пульс стучал в висках, в горле пересохло.
— Идиот, — сказала она ему вслед. — Козёл.
Но улыбалась.
Весь день она не находила себе места.
Перебрала весь шкаф два раза. Вывалила содержимое на кровать — старые джинсы, вытянутые свитера, пару кофт, одну приличную блузку, которую носила на собеседование в больницу, одно платье — чёрное, с длинным рукавом, то самое, в котором была на похоронах Ярика. Достала, посмотрела, убрала обратно. Не то.
И юбка.
Юбка лежала на самом дне комода, аккуратно сложенная, переложенная листом папиросной бумаги, как реликвия. Досталась от матери. Чёрная, шерстяная, длиной чуть ниже колена, с небольшим разрезом сзади. Мягкая, тёплая, женственная. Никогда не выходила из моды — потому что настоящие вещи не выходят. Ника носила её редко, только по очень особым поводам. В последний раз — на день рождения Наташи, год назад.
Ника взяла юбку в руки, провела пальцами по ткани. Материнские вещи всегда пахли по-особенному — не мылом и не духами, а чем-то неуловимым, тёплым, домашним. Тем, что называется «памятью». Она прижала юбку к лицу, закрыла глаза.
— Прости, мам, — прошептала она. — Что я с тобой делаю.
Юбка молчала. Ника надела её.
К юбке подобрала свитер — бордовый, мягкий, с высоким горлом. Свитер был куплен в прошлом году в комиссионке за копейки, но сидел как влитой — облегал плечи, выгодно подчёркивал талию, но не выглядел вызывающе. Просто. Дорого. Женственно.
Ника встала перед зеркалом. Повернулась так, повернулась эдак.
— О господи, — сказала она себе.
Волосы она обычно собирала в хвост или пучок — удобно, практично, быстро. Но сегодня захотелось оставить. Они падали на плечи рыжеватыми волнами — не рыжими, нет, скорее тёплыми, каштановыми с золотом, такими, какие бывают у людей, которые много бывают на солнце. Ника провела пальцами по волосам, вздохнула.
Тени под глазами она замазала тональным — плохо, потому что тональный был куплен ещё при царе Горохе и уже начал комкаться, но хоть как-то. Губы тронула гигиенической помадой — единственной, которая у неё была. Ресницы красила аккуратно и медленно — тушь почти кончилась, а новую она всё забывала купить, потому что в больнице не до косметики.
— Сойдёт, — сказала она своему отражению.
Отражение смотрело на неё с сомнением. В глазах — тревога и надежда. Щёки чуть розовые — то ли от волнения, то ли от того, что в комнате жарко. Губы чуть приоткрыты — так бывает, когда не знаешь, что сказать, даже самой себе.
Ника отвернулась от зеркала. Не могла больше на себя смотреть.
В шесть раздался звонок в дверь.
Ника подошла к двери, положила ладонь на ручку. Сердце колотилось так, что, казалось, его слышно в прихожей. Она сделала глубокий вдох. Выдохнула. Открыла.
На пороге стоял Турбо.
В чёрных джинсах, заправленных в ботинки. В водолазке — на этот раз не серой, а тёмно-зелёной, почти болотной, под цвет глаз. И глаза — тёмные, глубокие, с этим вечным холодом, который, как подозревала Ника, скрывал что-то другое. Волосы чуть влажные — видимо, только что из душа, не успел высохнуть. От него пахло мылом, табаком и тем неуловимым «его» запахом, который Ника научилась узнавать за версту. Тёплый, чуть терпкий, мужской.
Турбо смотрел на неё.
Долго. Молча.
Слишком долго для простого взгляда. Слишком пристально для человека, который, по идее, должен был просто забрать её и повести на дискач, как делал уже сотню раз.
Он смотрел на её волосы — распущенные, мягкие, падающие на плечи. На свитер — бордовый, облегающий, который делал её фигуру заметнее. На юбку — чёрную, шерстяную, которая открывала ноги чуть ниже колена, и это «чуть» почему-то казалось самым откровенным местом на свете.
Он смотрел на неё так, будто видел в первый раз.
— Что? — спросила Ника, чувствуя, как краснеет. Щёки горели, уши горели, шея пошла пятнами. — Не так оделась? Говорила же, что не умею наряжаться, ты сам напросился...
— Замолчи, — сказал Турбо тихо.
Ника замолчала.
Он шагнул в прихожую. Нет, не шагнул — вплыл, как хищник, который заметил добычу и теперь решает, когда прыгать. Закрыл за собой дверь. Остановился в полуметре от неё.
Слишком близко. Опасная дистанция. Та, на которой слышно дыхание. На которой можно протянуть руку и дотронуться.
Ника не отступила. Не могла. Или не хотела. Она сама не понимала.
Турбо медленно, очень медленно скользнул взглядом по её лицу. Спустился к шее — там, где свитер переходил в открытую кожу. Задержался на ключицах. Потом опустился ниже — по свитеру, по юбке, по ногам. Ничего не пропустил. Ни одного сантиметра.
Это был не взгляд — это было раздевание. Медленное, почти неприличное, такое, от которого у Ники всё внутри сжалось в тугой комок, а сердце пропустило удар.
— Ты... — начал он и вдруг замолчал.
Ника заметила, как двинулся кадык на его горле — он сглотнул. Первый раз в жизни она видела Турбо сбитым с толку. Его лицо — всегда такое спокойное, непроницаемое, как маска, — сейчас стало другим. Напряжённым. Живым.
— Что я? — еле слышно спросила Ника.
Турбо не ответил. Стоял, стиснув челюсть, сжав кулаки в карманах. Боролся с чем-то — с собой, с мыслями, с желанием что-то сделать. Ника не знала, что именно. И боялась узнать.
— Пошли, — сказал он наконец глухо. — Уже поздно.
Он развернулся и вышел в подъезд, даже не дождавшись, пока она закроет дверь.
Ника выдохнула. Медленно, шумно, как человек, который только что избежал опасности — или, наоборот, упустил её. Закрыла дверь, проверила замок.
— Спокойно, — сказала себе в пустоту. — Просто дискач.
Но она не верила себе ни на секунду.
У подъезда стояли машины. Вовин тёмный «Москвич» — крепкий, надёжный, как сам хозяин. Ещё пара машин — кто на чём приехал. Ребята уже переговаривались, смеялись.
Зима стоял у «Москвича», опершись на капот, и разговаривал о чём-то с Вовой. Увидев Нику, он кивнул — спокойно, безо всякого выражения. За руль сел именно он — Зима всегда водил аккуратно, не любил лихачить.
Марат и Пальто стояли чуть поодаль. Пальто — короткая стрижка, лицо без эмоций, в длинном чёрном пальто.
— Опа, — сказал Марат, увидев Нику. — Ника, ты красивая сегодня! Платье новое?
— Это юбка, — сказала Ника, чувствуя, что краснеет снова. — И не новая.
— Всё равно красивая, — Марат улыбнулся. Ему было шестнадцать, он был ещё мальчишкой, но уже смотрел по-взрослому, оценивающе. — Турбо, ты чего молчишь? Скажи ей что-нибудь.
Турбо посмотрел на Нику. Снова тем самым взглядом — тяжёлым, долгим, от которого хотелось спрятаться или, наоборот, шагнуть навстречу.
— Заткнись, — коротко бросил он Марату.
Никто не спорил.
— По машинам, — сказал Вова.
Все расселись.
Ника оказалась на заднем сиденье «Москвича». Места было мало — машина старенькая, тесноватая, рассчитанная на четверых, но их в салоне оказалось пятеро. Вова на переднем пассажирском, Зима за рулём, сзади — Турбо, Ника и Пальто.
Турбо сел посередине, чтобы Нике было удобнее у окна. Но от этого их близость стала только невыносимее.
Они сидели впритык. Бёдра соприкасались, плечи — тоже. На каждом ухабе, на каждом повороте Ника чувствовала его плотнее, горячее, ближе. Воздуха между ними почти не осталось — только ткань одежды и тепло, которое передавалось через неё, как через промокашку.
Ника смотрела в окно, на темнеющие улицы, на фонари, которые зажигались один за другим, и старалась дышать ровно. Но каждое движение Турбо — когда он поправлял руку, когда поворачивал голову, когда его нога случайно касалась её ноги — заставляло сердце пропускать удар.
Она боялась пошевелиться. Боялась, что если случайно дотронется до него — или он до неё — то уже не сможет притворяться, что ничего не происходит.
Пальто сидел справа, молчал, смотрел в другую сторону — то ли деликатничал, то ли просто не хотел лезть не в своё дело.
Вова на переднем сиденье что-то обсуждал с Зимой — про какого-то Серегу, которому должны были завтра «объяснить», что на чужую территорию ходить не стоит. Ника не вслушивалась. Она слышала только своё сердце — гулкое, частое, слишком громкое для такой маленькой машины.
На очередной кочке машина подпрыгнула, и Нику качнуло в сторону Турбо. Их плечи соприкоснулись — плотно, горячо. Через ткань свитера она чувствовала его руку, его напряжённые мышцы, его дыхание, которое на секунду сбилось.
Ника замерла. Не отодвинулась.
Турбо тоже.
Они сидели так — касаясь друг друга плечами, бёдрами, почти сплетённые в тесноте старой машины, — и молчали. Но это молчание говорило громче любых слов.
Зима включил приёмник. Оттуда зашипело, потом заиграла какая-то песня — незнакомая, медленная, про любовь и разлуку. Ника смотрела в окно, на огни города, и чувствовала его тепло рядом. И думала о том, что, наверное, это и есть то самое — когда не нужно слов, когда достаточно просто быть рядом.
Через сорок минут они подъехали к Дому культуры.
ДК встретил их гудением толпы и приглушённой музыкой.
«Мираж» орал из колонок про «новых героев», голос Маргариты Суханкиной разрывал динамики высокими нотами. В фойе было накурено до синевы, пахло дешёвым парфюмом — «Климой», «Натали», чем-то ещё приторно-сладким, — потом и сигаретным дымом. Стояли группками: пацаны в тёмных куртках, девчонки в коротких юбках и с начёсанными челками, наглаженными лаком так, что волосы стояли колом.
Обстановка была привычной для подобных сборищ: каждая группировка держалась своей территории. Тяп-Ляп у правой стены, Хади Такташ у левой, Перваки в центре, ближе к сцене. Универсам всегда занимал дальний левый угол — подальше от всех, но так, чтобы видеть всё поле боя. Так сказал Вова, и никто не спорил.
Когда Универсам вошёл, головы повернулись.
Вова шёл первым — спокойный, неулыбчивый, с лицом человека, который видел слишком много, чтобы бояться толпы. За ним — Зима, лысый, в чёрной водолазке, умные глаза цепко сканировали пространство. Потом Ника. Потом Турбо — он шёл чуть сзади и справа, и его рука почти касалась её локтя. Не придерживала, не направляла — просто была рядом, готовая в любой момент среагировать.
Остальные — Марат, Пальто, ещё с десяток парней — замыкали шествие.
Ника чувствовала взгляды. Скользкие, оценивающие, иногда враждебные. Женщина в их компании, да ещё и красивая, да ещё и идущая почти рядом с самим Турбо — это было событие. Кто-то смотрел с любопытством, кто-то с неприязнью, кто-то — особенно из молодых парней — с откровенным интересом, от которого хотелось накинуть на себя что-то длинное и бесформенное.
— Не отходи от меня, — тихо сказал Турбо, наклонившись к её уху. Его дыхание коснулось шеи, и Ника вздрогнула.
— А ты не уходи, — ответила она. Сказала — и сама испугалась своей смелости.
Турбо посмотрел на неё. Несколько секунд. Долгих. В его глазах — темнота и что-то ещё, чему Ника боялась дать имя. Потом он усмехнулся — краешком губ, чуть заметно.
— Не уйду, — сказал он.
Они встали у стены, ближе к колонкам. Кто-то принёс пиво — «Жигулёвское», холодное, в стеклянных бутылках. Вова взял одну, Зима вторую. Турбо — третью. Протянул Нике.
— Я не пью, — сказала она. — Ты же знаешь.
— Сегодня пьёшь, — ответил он.
Не спросил. Не предложил. Сказал — как приказ. Но в голосе не было давления — только какая-то странная, незнакомая мягкость.
Ника взяла бутылку. Сделала глоток. Горько и холодно. Пиво было противным, она не любила пиво, но сейчас оно казалось единственно правильным напитком — потому что притупляло чувства. Хотя бы чуть-чуть.
Турбо смотрел, как она пьёт. Следил за движением её горла, за тем, как она сглатывает, как облизывает губы. И в его взгляде было что-то новое, что-то, от чего у Ники внутри всё начинало дрожать — мелкой, противной дрожью, которая шла откуда-то из живота и поднималась к груди, к горлу, к щекам.
Она опустила глаза. Не могла больше на него смотреть — боялась, что он увидит в её глазах то, что она сама себе боялась признать.
Музыка гремела.
Люди танцевали, смеялись, курили, пили, смотрели друг на друга. Группировщики мерились взглядами, молодые скорлупы доказывали свою крутость, девчонки вертели головами, выбирая, с кем сегодня уйти. Обычный дискач. Ничего особенного.
Но для Ники этот вечер был особенным. Потому что впервые за долгое время она чувствовала себя не медсестрой, не шпионкой, не предательницей, не жертвой. Она чувствовала себя женщиной. С ней рядом был мужчина. Опасный, неправильный, чужой — но от этого ещё более желанный.
И она не знала, что с этим делать.
Турбо стоял рядом. Молчал. Не танцевал, не пил больше — просто стоял, прислонившись к стене, и смотрел на танцпол. Но Ника чувствовала — его внимание было на ней. Каждое её движение, каждый вздох, каждый глоток пива не ускользали от него.
Она сделала ещё один глоток. Горько. Холодно.
— Турбо, — позвала она тихо.
Он повернул голову.
— Что?
— Зачем я здесь? — спросила она. Не про дискач — про всё. Про жизнь. Про них. Про то, что происходило между ними каждый день, каждую минуту, каждую секунду, когда они были рядом.
Турбо смотрел на неё долго. Так долго, что музыка перестала существовать. Люди перестали существовать. Остались только они — двое у стены, разделённые полуметром и целой пропастью всего того, что нельзя сказать вслух.
— Ты здесь, потому что я тебя позвал, — сказал он наконец.
— А если бы не позвал?
Он усмехнулся. Но усмешка вышла горькой.
— Ты бы всё равно пришла, — сказал он. — Потому что ты — моя. Даже если не хочешь этого признавать.
Ника не нашлась, что ответить.
Потому что он был прав.
Боже, как же он был прав.
Она стояла, прижимая к груди бутылку с пивом, и смотрела на него — на его скулы, на его глаза, на его руки — и понимала, что не хочет быть ничьей. Ничьей, кроме одной.
Но сказать это вслух было страшнее, чем смотреть в дуло пистолета.
Они стояли так — у стены, в душном полумраке ДК, под музыку, которую никто из них не слушал. Вокруг шумела, смеялась, танцевала чужая жизнь, а они застыли в своём странном, напряжённом молчании, которое говорило больше, чем любые признания.
Ника смотрела на его профиль — резкий, острый, как лезвие. На то, как свет падает на его скулы. На то, как он сжимает бутылку с пивом — сильно, почти до треска, будто пытается что-то сдержать.
И знала — этот вечер она запомнит навсегда.
Не потому, что здесь случилось что-то важное. А потому, что здесь — прямо сейчас, в этом душном, прокуренном зале, среди чужих и врагов — она поняла окончательно и бесповоротно: она не просто боится его потерять. Она боится, что он когда-нибудь уйдёт сам.
И это было страшнее всего, что с ней случалось раньше.