Куколка. | Турбо.

Ника не помнила, как доехала до дома. В памяти остались обрывки: тёмное небо за окном машины, молчаливый Пальто справа, Зима за рулём, который всю дорогу смотрел только на дорогу и ни разу не обернулся. И Турбо. Турбо рядом — плечо к плечу, бедро к бедру, его тепло, которое Ника чувствовала даже через два слоя одежды. Он не сказал ни слова за всю дорогу. Только когда машина остановилась у её подъезда, повернул голову, посмотрел на неё — долго, тяжело, так, что у неё внутри всё оборвалось.

— Иди, — сказал он. — Я посмотрю.

Ника вылезла из машины, не оглядываясь. Слышала, как «Москвич» отъехал только тогда, когда она уже открывала дверь подъезда. Турбо сдержал слово — он всегда сдерживал.

Дома горел свет на кухне.

Ника нахмурилась. Ярик, наверное, не спит, ждёт. Она скинула пальто в прихожей, прошла босиком (туфли сняла ещё у двери, чтобы не топать) на кухню и замерла.

Ярик сидел за столом, подперев голову рукой. Перед ним стояла кружка с давно остывшим чаем и пустая пепельница, полная окурков. Много окурков. Он не курил столько с тех пор, как прятался на даче.

— Ты чего не спишь? — спросила Ника, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

Ярик поднял голову. Посмотрел на неё. И в этом взгляде не было привычной мальчишеской лени — было что-то другое. Взрослое. Тяжёлое.

— Сядь, — сказал он.

— Я устала, Яр...

— Сядь, я сказал.

Ника села. Напротив него. Между ними — стол, кружка с остывшим чаем и невидимая стена, которую она не заметила, а он, кажется, возводил уже несколько дней.

Ярик молчал. Долго. Так долго, что Ника начала нервничать — перебирала пальцами край скатерти, сжимала и разжимала кулаки.

— Ты сегодня красивая была, — сказал он наконец. — На дискаче. Я видел, как на тебя смотрят.

— Яр...

— Дай договорить.

Он встал, прошёлся по кухне, остановился у окна. Спиной к ней. В старой футболке, лохматый, но какой-то чужой — не её брат, а взрослый мужчина, который собирался сказать что-то неприятное.

— Я знаю, что ты чувствуешь к нему, — сказал Ярик.

У Ники сердце пропустило удар.

— К кому?

— Не надо, сестрёнка. — Он повернулся. Глаза усталые, красные — не спал, наверное, всё ждал. — Ты меняешься, когда он рядом. Голос у тебя другой. Ты краснеешь. Спотыкаешься. Я сам так ходил вокруг Катьки из параллельного класса месяц, пока она не сказала, что я придурок.

— Я не...

— Ты влюбилась в него, — перебил Ярик. — В Турбо.

Ника хотела возразить, хотела сказать тысячу слов: что это не любовь, что это страх, благодарность, привычка, зависимость, что угодно, только не любовь. Потому что любовь к такому человеку — это приговор.

Но слова застряли в горле.

Потому что Ярик смотрел на неё, и в его глазах не было осуждения. Была боль.

— Яр, — выдавила она. — Я не знаю, что это. Я правда не знаю. Он... он не тот, кого я выбирала бы. Он страшный, Яр. Он сказал, что я его вещь. Он угрожал убить тебя. Он...

— Он в тебя тоже влюблён, — тихо сказал Ярик. — Я видел, как он на тебя смотрит. Так смотрят, когда боятся потерять.

Ника закрыла глаза.

— Не говори так, — прошептала она. — Пожалуйста. Я не могу...

— Можешь, — Ярик подошёл, сел рядом, взял её за руку. — Ты всегда всё могла. И я не буду говорить, что это правильно или неправильно. Я просто хочу, чтобы ты понимала: такие люди, как Турбо, не умеют любить по-нормальному. Они или сжирают, или дают себя сожрать. Третьего не дано.

— Ты боишься за меня? — Ника открыла глаза, посмотрела на брата.

— Я всегда за тебя боюсь, — ответил он. — С тех пор как родители погибли. И когда ты стояла на моих похоронах, я думал не о себе — о тебе. О том, как ты будешь одна. А теперь... теперь я вижу, что ты не одна. Но в каком смысле «не одна» — я не знаю.

Ника молчала. Смотрела на их переплетённые пальцы — его, с разбитыми костяшками, и свои, бледные, дрожащие.

— Что мне делать, Яр? — спросила она едва слышно.

— А я откуда знаю? — он горько усмехнулся. — Я в семнадцать лет группировку сменил, сестру похоронил и воскресил. Я не эксперт по любви. Но одно знаю точно: если ты решишь быть с ним — будь готова к тому, что рано или поздно тебе придётся выбирать. Его или себя.

— А можно и то, и другое?

— Не с такими, как он.

Они сидели так долго. Молча. Ника сжимала его руку, смотрела в окно, где за серой мартовской пеленой пряталось утро. Думала о Турбо. О том, как он смотрел на неё сегодня. О том, как её сердце билось, когда он стоял рядом. О том, что, возможно, Ярик прав — и это любовь. Такая, от которой не лечатся.

— Я не готова, — сказала она наконец. — Я даже название этому дать не готова.

— Никто никогда не готов, — ответил Ярик. — Но это не значит, что этого нет.

Он встал, убрал кружку в мойку, потушил последнюю сигарету.

— Спать уже пора, — сказал он. — Завтра тяжелый день.

— Откуда знаешь?

— С такими, как Универсам, всегда тяжелый день.

Он ушёл в свою комнату. Ника осталась на кухне, глядя на пустую пепельницу, на остывший чай, на свои руки, которые всё ещё дрожали.

«Ты влюбилась в него».

Она не могла это принять. Не имела права. Не после всего, что было. Но где-то глубоко, там, куда она боялась заглядывать, тихий голос шептал: «А если да? Что тогда?»

Ника не знала, что тогда.

Она просидела на кухне до пяти утра. А в семь — звонок в дверь. Турбо. Как всегда. Как будто ничего не случилось.

Но Ника знала — случилось. И это «случилось» меняло всё.

Прошло несколько дней.

Неделя. Может, две. Ника сбилась со счёта. Дни сливались в один бесконечный поток — работа, больница, Наташа с её вопросами, вечерние проводы Турбо, редкие разговоры с Яриком, который больше не задавал неудобных вопросов, но смотрел так, что Нике хотелось спрятаться.

А ещё — мысли.

Мысли о Турбо не прекращались ни на минуту. Ника думала о нём, когда перевязывала раны. Думала, когда засыпала. Думала, когда просыпалась. Она ловила себя на том, что ищет его взглядом в толпе, что запоминает, как он оделся сегодня, что улыбается, когда он — просто так, без повода — смотрит на неё. Она стала зависимой. Как наркоманка, которой нужна новая доза. И это пугало — потому что единственной дозой был он сам.

В тот день она зашла в качалку после работы. Обычно в подвале всегда кто-то был — Марат с Пальто гоняли в карты, Зима читал что-то в углу, Вова обсуждал дела с кем-то из старших. Иногда Турбо сидел на скамье, заматывал бинты, поднимал голову, когда слышал её шаги.

Сегодня подвал встретил её тишиной.

Ника спустилась по бетонным ступеням, толкнула тяжёлую дверь. Пахло пылью, железом и старым деревом. Груши висели неподвижно. Скамьи пустовали. Свет горел только в дальней комнате — той, которую они называли «переговорной». Маленькое помещение без окон, с одним столом, парой стульев и старой лампой на стене. Место для серьёзных разговоров.

Дверь была приоткрыта. Из щели пробивался тусклый жёлтый свет и — Ника замерла — доносились звуки. Тихие. Мягкие. Слишком мягкие.

Она не хотела смотреть. Внутри, где-то на уровне инстинктов, уже включилась тревога — не лезь, не смотри, разворачивайся и уходи. Но тело не слушалось. Ноги сами понесли её вперёд. Сердце колотилось где-то в горле. Она заглянула в щель приоткрытой двери.

Турбо.

Сидел на стуле. На его бёдрах — девушка. Ника не узнала её — светлые волосы, короткая юбка, руки на его плечах. Турбо держал её за талию — спокойно, даже расслабленно. Не целовал, нет. Просто сидел и смотрел на неё снизу вверх. А она что-то шептала ему на ухо, и он усмехался — той своей усмешкой, которую Ника видела сотни раз, но которая сейчас показалась чужой.

Ника не почувствовала боли.

Сначала — ничего.

Пустота. Белый шум в ушах. Картинка перед глазами распадалась на пиксели, как старая фотография. Турбо. Чужая девушка. Его руки на её талии. Её тоже. Его усмешка. Всё это не имело смысла.

Потом — холод.

Ледяной, противный холод, который поднимался откуда-то изнутри, из самой глубокой, самой тёмной части души. Он разливался по груди, по животу, по рукам, заставляя пальцы неметь. Ника не чувствовала своего тела. Она стояла как вкопанная, смотрела через щель в двери и не могла отвести взгляд.

Турбо повернул голову. Посмотрел в сторону двери. Увидел её.

Их взгляды встретились.

В его глазах — сначала удивление. Быстрое, как вспышка. Потом — что-то другое. То, что Ника не умела читать. Не знала. Не хотела знать.

Она отшатнулась. Сделала шаг назад. Ещё один. Где-то на третьем шаге нога зацепилась за порог — она даже не заметила, что уже вылетела в коридор, — и Ника, не оглядываясь, побежала. Наверх, по бетонным ступеням, на свет, на воздух, подальше от этого подвала, от этой двери, от этих рук на чужих бёдрах.

Она выскочила на улицу. В лицо ударил холодный мартовский ветер. Ника прислонилась к стене дома, сжала кулаки, вцепилась ногтями в ладони — чтобы хоть как-то вернуть себе контроль. Но контроль не возвращался. Внутри всё кипело, бурлило, разрывалось на части.

— Ты чего? — голос сбоку. Марат. Стоит, смотрит на неё с тревогой.

Ника не ответила. Развернулась и пошла прочь. Не бегом — нет, слишком гордо для бега. Но быстро. Так быстро, что Марат не успел ничего сказать.

Она шла и чувствовала, как внутри, под слоем холода и пустоты, что-то начало ломаться. Не сейчас. Позже. Дома, одна, в темноте, когда никто не увидит. Сейчас — только дорога. Только шаги. Только холодный воздух, который обжигает лёгкие.

Она не оборачивалась. Не знала, смотрит ли он ей вслед.

Но даже если смотрел — какая теперь разница?