Куколка. | Турбо.

Ника проснулась от того, что за окном кто-то громко запел.

Пьяный голос надрывался где-то на уровне второго этажа, выводил что-то про рябину и березу, сбивался, начинал сначала. Обычная картина для их двора. Ника не открывала глаз, просто лежала, слушая этот дурацкий романс, и думала о том, как странно устроена жизнь.

Месяц назад она просыпалась с мыслью: «Где Ярик? Жив ли Ярик?» И сердце колотилось от страха, и она бежала проверять, не звонили ли из больницы, не стучала ли милиция. Теперь Ярик спал в соседней комнате — живой, почти здоровый, нормальный. Его дыхание было слышно через стену — ровное, спокойное, без того надрывного хрипа, который раньше появлялся после ночных драк. Ника ловила себя на том, что прислушивается к этому дыханию, как к колыбельной.

Она открыла глаза. Потолок — старый, с трещинами, которые она знала наизусть. Занавески колышет ветром из приоткрытой форточки. На тумбочке — пустая кружка из-под вчерашнего чая и пачка вишнёвых сигарет. Рядом — зажигалка. Простая, пластмассовая, зелёная.

Турбо забыл вчера.

Ника взяла зажигалку в руки, повертела. Пластмасса сохранила тепло его пальцев — или ей только казалось? Она поднесла зажигалку к лицу, понюхала. Табак, дешёвый одеколон и что-то ещё — металл, пот, мужское. Запах, который она узнавала теперь из тысячи.

Она резко отбросила зажигалку на тумбочку, будто обожглась.

— Ты дура, Ника, — сказала она себе шёпотом.

Спать больше не хотелось. Она встала, натянула старый свитер, прошла босиком на кухню. Шаркая тапками, поставила чайник. За окном светало — серое, промозглое мартовское утро, когда непонятно, то ли весна уже пришла, то ли зима просто решила поиграть в прятки.

Ярик вышел через пять минут — лохматый, заспанный, в одних трусах.

— Чайник поставь, — сказала Ника.

— А ты уже, — он кивнул на чайник. — Слышал, как ты шаркаешь. Мамонта напоминаешь.

— Сам ты мамонт, — беззлобно огрызнулась Ника.

Они пили чай молча. Ярик смотрел в окно, жевал сушку, иногда потирал костяшки — новенькие ссадины. Вчера был спарринг с Пальто, и, кажется, никто не выиграл.

— Яр, — позвала Ника.

— М?

— Ты как вообще? Не жалеешь?

Ярик помолчал. Долго. Настолько долго, что Ника уже пожалела, что спросила.

— Сначала жалел, — сказал он наконец. — Каждый день. Думал, что продался. Что сестру продал. Что Раджу предал.

— Ты никого не продавал, — тихо сказала Ника.

— Знаю, — ответил Ярик. — Теперь знаю. Универсам — они... они другие. Вова не подонок. Зима — вообще, я таких умных не встречал. Турбо... — он запнулся, глянул на Нику. — Турбо — странный. Опасный, но не подлый. С ним просто... надо знать, как себя вести.

— А как с ним себя вести? — спросила Ника, стараясь, чтобы голос звучал безразлично.

Ярик посмотрел на неё долгим взглядом — тем самым, от которого ей становилось не по себе, потому что он внезапно становился старше, мудрее, внимательнее.

— А ты сама не знаешь? — спросил он.

Ника опустила глаза.

— Не знаю, — соврала она.

Ярик хмыкнул, допил чай и ушёл одеваться. А Ника осталась сидеть, глядя на его пустую кружку, на забытую Турбо зажигалку, и чувствуя, как внутри закипает что-то тёплое, тревожное, непрошеное.

День начался обычно.

Турбо ждал её у подъезда — как всегда, без пяти семь. Курил, прислонившись к стене дома, в чёрной куртке, расстёгнутой нараспашку, под ней — серая водолазка, облегающая широкие плечи. Ника вышла, кивнула, и они пошли.

Молча. Как всегда.

Но сегодня молчание было другим. Оно давило. Ника чувствовала каждый шаг, каждый выдох, каждый поворот его головы. Она смотрела себе под ноги, считала трещины в асфальте, вжимала руки в карманы пальто, чтобы не дрожали, и думала: «Скажи что-нибудь, Ника. Что угодно. Про погоду. Про дорогу. Про то, что на работе новый завхоз — идиот».

— Какой сегодня день? — спросила она и тут же пожалела.

— Среда, — ответил Турбо, не глядя на неё.

— А, — сказала Ника и замолчала.

Вот так. Три слова. Она спросила, какой день, хотя знала прекрасно. И теперь чувствовала себя идиоткой. И уши горели — она знала, они всегда горели, когда она смущалась, уши предательски розовели, и скрыть это было невозможно.

— Ты сегодня странная, — заметил Турбо.

У него это было уже привычкой — замечать. Всё замечать. Ника ненавидела эту его привычку.

— Нормальная я, — буркнула она.

— Нормальные люди не спрашивают, какой сегодня день, когда на часах семь утра и они идут на работу, на которую ходят уже полгода, — спокойно ответил Турбо.

Ника промолчала. Потому что он был прав. И от этого становилось ещё хуже.

Они дошли до больницы. Турбо, как обычно, остановился у входа.

— Я в пять, — сказал он.

— Хорошо, — кивнула Ника и почти побежала внутрь, только бы не видеть его взгляд.

Весь день она работала как заведённая, но мысли возвращались к нему снова и снова.

Она перевязывала раны — и вспоминала, как он перевязывал её голову той ночью, когда она разбилась об лёд. Пальцы грубые, но осторожные. Дыхание ровное, совсем близко. Она тогда не поняла, почему её сердце колотилось. Думала — страх. Теперь не была уверена.

Она заполняла карточки — и слышала его голос. Не громкий, не тихий — какой-то свой, особенный, с этой вечной хрипотцой, от которой у неё внутри всё переворачивалось.

Она открывала холодильник с медикаментами — и видела его зажигалку на тумбочке, зелёную, пластмассовую, принадлежащую парню, которого никак не могла выкинуть из головы.

— Ника, ты меня слышишь? — голос Наташи вернул её в реальность.

— Что? А, да, конечно.

— Я спросила, пойдёшь обедать? — Наташа смотрела на неё с подозрением. — Ты какая-то... витаешь.

— Устала, — соврала Ника. — Не выспалась.

Наташа не поверила, но не стала допытываться. Только покачала головой и ушла в столовую.

Ника осталась одна в ординаторской. Села на стул, положила голову на стол, закрыла глаза.

«Ты дура, — повторила она себе в сотый раз. — Самая большая дура в этом городе».

Она не должна была думать о нём. Не имела права. Турбо — это контроль, угрозы, холод. Турбо — это тот, кто сказал: «Ты моя вещь». Турбо — это тот, кто держал её в клетке.

Но он же — тот, кто не тронул её ни разу, хотя мог. Кто провожал каждый день, даже когда она шла чёрными ходами. Кто сидел с ней, когда она рыдала в прихожей, чуть не блюя от боли. Кто сказал: «Я рядом. Ты не умрёшь».

Ника не понимала. Совсем. Не понимала, что это — страх, благодарность, привычка или что-то другое, чему она боялась дать имя.

В пять часов Турбо, как обещал, ждал у входа.

Они пошли домой. Снова молча. Но теперь Ника заметила — он шёл не так, как раньше. Не впереди, как всегда, прикрывая её собой, а рядом. Почти плечом к плечу. Иногда их руки почти касались — и каждый раз Ника отдёргивала свою, делала вид, что поправляет воротник, или волосы, или просто чешет нос.

Она смотрела себе под ноги и вдруг — в очередной раз — споткнулась.

На ровном месте. Просто запнулась о собственную ногу, потеряла равновесие и начала заваливаться вперёд, прямо на грязный асфальт.

Турбо подхватил её за локоть. Резко, сильно, рывком поставил на ноги.

— Ты сегодня вообще на ногах стоишь? — спросил он. В голосе — привычная хрипотца, но Ника вдруг услышала в ней что-то ещё. Не насмешку. Беспокойство.

— Споткнулась, — пробормотала она.

— Я вижу.

Он не отпускал её локоть. Стоял, смотрел на неё сверху вниз — цепко, внимательно. Ника подняла глаза. Они смотрели друг на друга несколько секунд — слишком долго для случайного взгляда, слишком напряжённо для обычного разговора.

Ника поняла, что забыла, как дышать.

— Отпусти, — сказала она и сама не узнала свой голос — тихий, какой-то чужой.

Турбо отпустил. Не сразу. Пальцы разжались медленно, нехотя.

Они снова пошли. Молча. Но это молчание стало другим — густым, как сироп, тягучим, как смола. Ника шла и чувствовала его присутствие кожей, затылком, каждой клеткой.

Дома она закрыла дверь, прислонилась к ней лбом и прошептала:

— Что ты со мной делаешь?

Ответа не было.

Вечером пришёл Ярик. Уставший, голодный, с разбитым кулаком.

— Пальто? — спросила Ника, доставая бинт и перекись.

— Он, — кивнул Ярик. — Упёртый, как баран.

Ника обрабатывала ссадины, а Ярик смотрел на неё.

— Ты сегодня с Турбо шла? — спросил он.

— Да, — ответила Ника, не поднимая глаз.

— Он тебя за локоть держал.

— Споткнулась я. Он поддержал.

— Ага, — сказал Ярик. И замолчал.

Потом, когда Ника уже заканчивала с бинтом, спросил:

— Сестрён, а ты его боишься?

Ника замерла.

— Что значит «боюсь»?

— Ну, так — боишься. В животе холодеет, когда он рядом? Коленки дрожат? Голос садится? — Ярик перечислял спокойно, будто читал лекцию. — Потому что у меня так было с одной девочкой. Я боялся. А потом понял, что это не страх был.

Ника подняла голову. Посмотрела на брата долгим, тяжёлым взглядом.

— Ты о чём?

— Ни о чём, — Ярик поднял руки в примирительном жесте. — Просто спросил.

Он ушёл в душ. А Ника осталась сидеть на кухне, глядя на бинты, на перекись, на свои руки, которые всё ещё пахли больницей и кровью.

«Боюсь — не боюсь, — думала она. — Я не знаю, что это».

Боялась она раньше — когда казалось, что за ней следят, когда убегала от чужих людей в тёмных дворах, когда бежала чёрными ходами от Турбо, потому что не знала, что он сделает, если поймает. То был страх. Знакомый, острый, рвущий внутренности.

То, что она чувствовала сейчас, было другим.

Оно не рвало внутренности. Оно их скручивало. Медленно, нежно, неумолимо, как виноградная лоза обвивает ствол дерева — и не даёт дышать, но и не душит до смерти. Просто сжимает так, что забываешь, как это было — свободно.

На следующий день в подвале Универсама Ника помогала Зиме раскладывать бинты по коробкам.

Зима — умный, спокойный, лысый — всегда относился к ней с каким-то отстранённым уважением. Не лез в душу, не задавал лишних вопросов. Просто был рядом, когда нужно, и исчезал, когда не нужен.

— Ты аккуратно, — сказал он, когда она неловко порвала упаковку. — Это не последние, но ехать за ними далеко.

— Извини, — буркнула Ника.

Она никак не могла сосредоточиться. Потому что Турбо был здесь. Сидел у стены на старом мате, заматывая кулак бинтом — тем же самым, белым, стерильным, который она ему дала. Его пальцы двигались медленно, привычно, будто он делал это тысячу раз. Он вообще всё делал будто тысячу раз — двигался, говорил, молчал. В нём была какая-то пугающая завершённость, как будто он уже прожил свою жизнь до конца и теперь просто доживает.

Ника смотрела на его руки. На татуировки на костяшках — буквы, которые она так и не разглядела. На то, как бинт ложится между пальцами — туго, аккуратно, по-военному.

Она не заметила, как замерла с бинтом в руке, глядя на него.

Зима кашлянул. Ника вздрогнула, отвернулась, быстро засунула бинты в коробку. Уши горели. Щёки горели. Она чувствовала, что вся покрылась красными пятнами, как подросток, которого поймали за чем-то постыдным.

— Ника, — позвал Зима.

— М?

— Ты молодец. — Он улыбнулся — чуть заметно, одними уголками губ. — Держишься.

Ника не поняла, что он имел в виду. Но кивнула.

Когда она выходила из подвала, она столкнулась в дверях с Турбо.

Он шёл внутрь, она — наружу. Они замерли на пороге, почти касаясь друг друга. Ника подняла голову — он был выше на голову, и ей приходилось смотреть снизу вверх, запрокидывая лицо.

— Ты зажигалку забыл, — сказала она неожиданно для себя.

— Знаю, — ответил Турбо. — Я нарочно оставил.

Ника не нашлась, что ответить.

Он смотрел на неё. Она смотрела на него. Между ними было пятнадцать сантиметров воздуха — и целая пропасть всего того, что нельзя было сказать.

— Зачем? — спросила она наконец.

— Чтобы ты меня не забыла, — сказал Турбо и вышел в подвал, оставив Нику стоять на пороге с открытым ртом.

Она не знала, смеяться ей или плакать.

Зная себя, она сделала бы и то, и другое. Но сейчас она просто стояла и чувствовала, как в груди растекается что-то тёплое, тревожное, абсолютно неправильное.

Всю дорогу домой она прокручивала в голове этот разговор.

— Чтобы ты меня не забыла.

Что это было? Угроза? Шутка? Или что-то другое, чему она боялась поверить?

Она выкурила три сигареты, хотя обещала себе не курить больше пяти в день. Не помогло.

Дома она села за стол, достала лист бумаги, взяла ручку. Хотела написать список — за и против. Почему она не должна думать о Турбо. Почему она должна.

Против: он член группировки. Он угрожал убить её брата. Он держал её в клетке. Он сказал, что она — вещь. Он холодный, опасный, непредсказуемый. Он следил за ней. Он контролирует каждый её шаг.

За: список не заполнялся.

Ника смотрела на пустой лист, на ручку, на свои дрожащие пальцы — и ненавидела себя за то, что не могла написать ни одного пункта в столбец «за». Не потому, что их не было. А потому, что они были, но она боялась их формулировать.

Она боялась признаться себе, что ей нравится, как он на неё смотрит. Что она ждёт его у подъезда по утрам. Что её сердце бьётся чаще, когда он рядом. Что она ловит себя на том, что вспоминает его голос, его запах, его руки.

Что она, кажется, влюбляется в него.

И это было страшнее любой угрозы.

Потому что его угрозы она могла пережить. Она выжила бы, если бы он ударил, или бросил, или убил. Но то, что происходило сейчас — то, что она сама тянулась к нему, несмотря ни на что, — это было невыносимо.

— Почему ты? — прошептала она в темноту кухни. — Из всех людей — почему ты?

Ответа не было.

Только зелёная зажигалка на тумбочке, которая жегла взгляд сильнее, чем если бы она была раскалена докрасна.

Ника взяла её, сжала в кулаке, поднесла к губам.

И прошептала в неё:

— Ты застрял у меня в голове, Турбо. И я не знаю, что с этим делать.

Она не заметила, как заснула, сидя за столом.

Утром её разбудил Ярик, который накрыл её плечи пледом и, кажется, что-то сказал про «дуру» и «невозможную сестру». Ника не разобрала. Было утро, было холодно, и в руке — всё ещё зелёная зажигалка, которую она так и не выпустила.

Она не знала, вернёт ли её Турбо.

Но знала точно — даже если вернёт, эта зажигалка уже навсегда останется у неё в голове.

Как и он сам.