Глава 10.
Ника стояла посреди кухни, смотрела на Турбо, и внутри неё что-то надломилось.
Она держалась весь день. Держалась, когда чувствовала слежку за спиной. Держалась, когда говорила с Раджей по телефону. Держалась, когда набирала номер Турбо, когда пыталась выдавить из себя хоть слово, когда он примчался через весь город в одной кофте, без шапки, без перчаток, только чтобы увидеть, что с ней. Она держалась, даже когда открыла дверь и впустила его внутрь.
Но сейчас — сейчас, когда он сидел на её табурете, курил в её форточку и молчал, ожидая, когда она заговорит, — сейчас Ника поняла, что больше не может.
Всё, что копилось внутри — месяцы страха, недели лжи, дни двойной игры, боль от «похорон» брата, ужас от его воскрешения, тяжесть выбора, который она сделала, — всё это разом рухнуло на неё, как старый, прогнивший потолок.
Она открыла рот, чтобы сказать что-то — неважно что, лишь бы не молчать, лишь бы не оставаться наедине со своим голосом, который кричал внутри, — но вместо слов из горла вырвался звук.
Не плач. Не всхлип. Что-то другое — низкое, протяжное, будто животное, попавшее в капкан, зовёт на помощь. Такой звук Ника не слышала никогда. И не знала, что способна издавать его сама.
Турбо резко обернулся.
Ника стояла, прислонившись к дверному косяку, и её трясло. Всё тело трясло — крупной, неконтролируемой дрожью. Губы посинели, руки безвольно висели вдоль тела, а из глаз текли слёзы — нет, не текли, хлестали. Она не вытирала их. Не могла.
— Ника? — Турбо встал, сделал шаг к ней. — Ника, что с тобой?
Она попыталась ответить, но вместо слов из груди вырвался новый звук — громче, страшнее, похожий на вой. Ника согнулась пополам, схватилась за живот, потому что боль была не в груди — нет, боль была везде. В каждой клетке, в каждой мышце, в кончиках волос. Такая боль, от которой хочется выпотрошить себя, только бы прекратить.
— Меня... — выдавила она сквозь рыдания, — меня сейчас вырвет...
Она не успела добежать до ванной. Рухнула на колени прямо в прихожей, прямо у ног Турбо, и её вырвало — желчью, пустотой, тем, чего в желудке давно не было. Тело выгибалось в судорогах, воздух со свистом вырывался из лёгких, и Ника не могла вздохнуть. Она задыхалась. По-настоящему — хватала ртом воздух, как выброшенная на берег рыба, но воздуха не было. Была только боль. Были только слёзы. Были только всхлипы, которые разрывали горло изнутри.
Турбо опустился рядом с ней на корточки. Не пытался обнять — просто был рядом. Его лицо — всегда такое холодное, непроницаемое — сейчас превратилось в маску, под которой Ника впервые разглядела что-то настоящее. Не контроль. Не власть. Что-то, чему она не знала названия.
— Дыши, — сказал он глухо. — Ника, слышишь меня? Дыши. Не останавливайся.
— Не... могу, — прохрипела она. — Я... я сейчас... умру...
— Не умрёшь, — ответил Турбо. — Я рядом. Ты не умрёшь.
Она не знала, сколько прошло времени. Минута? Пять? Час? Её тело продолжало содрогаться, рыдания переходили в сухой, надрывный кашель, а потом снова в плач — тихий, усталый, бесконечный. Турбо не уходил. Сидел на корточках рядом, иногда поправлял её волосы, убирая с лица, иногда просто смотрел на неё — и молчал.
Когда Ника наконец смогла вздохнуть — первый нормальный, глубокий вдох за последние полчаса, — она почувствовала, что её тело больше не принадлежит ей. Оно было чужим, тяжёлым, пустым. Как выжатая тряпка.
— На кровать? — спросил Турбо.
Ника кивнула. Он подхватил её — легко, будто ребёнка, — донёс до кровати, уложил. Накрыл одеялом. Серия на край, закурил. В комнате пахло потом, слезами и сигаретным дымом.
— Спи, — сказал он коротко. — Завтра тяжёлый день.
Ника закрыла глаза.
Она не слышала, как он ушёл. Но когда открыла их утром — в комнате никого не было.
Уже утром хоккейная коробка на районе Универсама гудела.
Собралось около пятидесяти парней — от десятилетних шкетов, которые только-только пришли смотреть и учиться, до семнадцатилетних, уже прошедших огонь и воду. Они стояли полукругом вдоль бортов — кто в спортивных костюмах, кто в куртках, кто в чём пришёл. Холодно ещё, мартовский ветер гулял между домами, но никто не жаловался. Жаловаться здесь было не принято.
В центре — Вова Адидас. В чёрной дублёнке, с руками, скрещёнными на груди. Лицо спокойное, тяжёлое, как у человека, который уже ничего не боится, потому что видел хуже. Рядом — Зима, лысый, в серой водолазке, щурится на солнце, умные глаза скользят по лицам, считают, запоминают.
Чуть в стороне — Турбо. Курит, прислонившись к забору. Его парни — двое — стоят за спиной, не отсвечивают. Он смотрит на Нику. Она стоит у борта, сжав пальцы в кулаки внутри карманов пальто, и чувствует его взгляд спиной. Сегодня он не подходил к ней. Не сказал ни слова. Только посмотрел, когда она вышла из подъезда — и кивнул. Один раз. Коротко.
Она поняла: сегодня всё решится.
— Слушай сюда, — голос Вовы разнёсся по коробке, хотя он почти не повышал его. Так бывает, когда люди привыкли, что их слушают. — Сбор у нас сегодня по двум причинам. Первая — пополнение. У кого есть кандидаты — подходите, будем смотреть. Вторая — Афганистан не вчера кончился. Война не кончилась никогда. Те, кто забыл — пусть вспомнят. Те, кто не знал — пусть поймут. Вы не одни на районе, и тот, кто расслабится — долго не проживёт.
Парни загудели, закивали. Кто-то перешёптывался, кто-то просто смотрел в землю.
— По старой схеме, — продолжал Вова. — Если пацан хочет к нам — пусть приходит через того, кто его знает. Ручается. Скорлупа есть скорлупа — сначала смотрят, потом доверяют. Никакого курева, никакой самодеятельности. Всем ясно?
— Ясно, — пронеслось по рядам.
— Старшим — отвечать за младших. Младшим — слушаться старших. Кто не согласен — вон.
Никто не вышел.
Вова повернул голову, посмотрел на Турбо. Тот кивнул — чуть заметно, одними глазами. Ника видела этот обмен взглядами, и у неё перехватило дыхание.
— Ладно, — сказал Вова. — Ещё вопросы?
И тут с другой стороны хоккейной коробки — из-за угла, со стороны гаража, — раздался свист.
Не громкий. Два коротких, один длинный. Свой сигнал.
Все головы повернулись туда.
Ника подняла глаза. У неё внутри всё оборвалось.
Из-за угла вышел Ярик.
В старой куртке — той самой, которую она видела на нём на даче, — в поношенных джинсах, в кедах, которые были ему малы на полразмера. Похудевший, бледный, под глазами залегли тени — не спал, не ел, готовил себя к этому моменту. Но шёл прямо. Шёл с поднятой головой. Не как просящий пощады. Как воин, который идёт на переговоры, хотя знает, что может не вернуться.
Вова повернулся. Посмотрел на идущего.
И побледнел.
Ника видела это своими глазами — лицо Вовы Адидаса, человека, который в Афганистане смотрел смерти в лицо и не моргнул, стало белым, как мел. Его руки, скрещённые на груди, разжались. Он сделал шаг вперёд — неуверенно, будто не веря своим глазам.
— Хлебов? — спросил он тихо. Так тихо, что услышали только те, кто стоял рядом. — Ты же... ты же похоронен.
Ярик подошёл ближе. Остановился в двух шагах от Вовы. Посмотрел на него снизу вверх — не по-мальчишески, а по-взрослому. Тяжело. После протянул руку, чтобы пожать руку Адидаса. Тот принял рукопожатие.
— Живой я, Вова, — сказал он. Голос ровный, но Ника слышала — за этой ровностью скрипят зубы, сжимаются кулаки. — Живой. Хоронили не меня.
Коробка взорвалась шёпотом. Парни переглядывались, толкали друг друга локтями, показывали пальцами. Кто-то не понял, кто-то побледнел, кто-то, наоборот, шагнул вперёд, готовый к драке — чужак всё-таки, Хади Такташ.
— Стоять! — рявкнул Вова. Голос пробил сквозь шум, как выстрел. — Всем стоять на месте.
Он перевёл взгляд на Ярика. Потом — на Турбо. Потом — на Нику.
Ника стояла у борта, вцепившись в грязное дерево так, что заноза впилась в ладонь. Она не чувствовала боли. Она смотрела на брата — живого, стоящего здесь, среди врагов, — и мир плыл перед глазами.
— Что это значит? — спросил Вова ледяным голосом. — Почему ты живой? Кто это сделал? И почему ты пришёл сюда?
Ярик переступил с ноги на ногу. Сглотнул. Поднял голову — выше, чем раньше, — и ответил:
— Потому что здесь моя сестра. Потому что я не могу без неё. И потому что, — он замолчал на секунду, собираясь с духом, — потому что я хочу к вам.
Тишина.
Абсолютная, звенящая тишина на пятьдесят человек.
Ника видела, как побелели костяшки Вовы. Как Зима медленно повернул голову к Турбо с вопросом в глазах. Как Марат — шестнадцатилетний мальчишка, который принёс ей шоколадку, — отшатнулся, будто увидел привидение. Как Пальто, молчаливый, верный Пальто, положил руку на плечо Марата — то ли поддержать, то ли удержать.
А потом Ника почувствовала, как ноги её становятся ватными.
Колени подогнулись. В ушах зашумело, в глазах потемнело по краям, и мир накренился, завертелся, как карусель, с которой нельзя слезть. Она попыталась ухватиться за борт — промахнулась, рука скользнула по мокрому дереву.
— Ника! — голос Турбо.
— Сестрёнка! — это уже Ярик.
Но Ника не могла ответить. Она едва устояла на ногах, чудом не рухнув прямо на лёд, — и замерла, вцепившись в бортик, смотря на брата сквозь пелену слёз и ужаса. Живой. Он здесь. И назад дороги нет. Ни для кого.
Ярик стоял посреди хоккейной коробки, подтянутый, бледный, но прямой. Пятьдесят парней смотрели на него — кто с ненавистью, кто с интересом, кто с недоверием. Вова молчал, не сводя с него тяжёлого взгляда.
— Хочешь к нам? — переспросил Вова спокойно, но в голосе застыл холод. — Просто так, да? Пришёл и всё?
— Я пришёл не просто так, — ответил Ярик.
Вова кивнул. Оглянулся на своих.
— Пальто, — позвал он коротко.
Пальто вышел вперёд. Короткая стрижка, серые глаза, лицо без единой эмоции. Скинул длинное чёрное пальто на снег, остался в одной кофте. Встал напротив Ярика.
— Посмотрим, что ты за птица, Хлебов, — сказал Вова. — Пальто, покажи ему.
Никто не объяснял правил. Все знали — без рукописи, без правил. Пока один не упадёт или не сдастся.
Ярик скинул куртку. Остался в тонкой футболке, сквозь которую проступали шрамы. Он посмотрел на Пальто — тот был младше, но плотнее, сбитее.
— Не жалей, — бросил Ярик.
Пальто ответил ударом. Яркий, быстрый — в челюсть.
Первая кровь.
Ника вцепилась в борт, зажмурилась на секунду, потом заставила себя открыть глаза.
Ярик не упал. Пошатнулся, но устоял. Утёр губу тыльной стороной ладони, посмотрел на кровь — и усмехнулся.
Потом ударил сам.
Пальто не ожидал такой скорости — Ярик достал его в корпус, потом в скулу, потом снова в корпус. Пальто ответил — и пошло. Они кружили по льду, как звери. Удары сыпались градом — гулкие, мокрые, от которых летели слюни и капли крови на белый снег.
Парни молчали. Только иногда кто-то выдыхал сквозь зубы — от уважения или от боли. Никто не лез.
Турбо стоял в двух шагах от Ярика. Не вмешивался. Только следил — цепко, внимательно. Его парни замерли за спиной.
Они дрались долго. Минуту, две, три — Ника потеряла счёт. Пальто был сильнее, но Ярик — быстрее, злее, отчаяннее. Они работали на равных, словно никто не старался взять верх. Словно оба проверяли — кто дольше выдержит.
Пальто промахнулся. Ярик ушёл в сторону и врезал ему в печень — так, что Пальто согнулся, выдохнул с хрипом.
— Хватит, — сказал Вова.
Они замерли. Пальто выпрямился, потрогал разбитую бровь, посмотрел на Ярика. В его глазах не было злобы — только уважение.
Ярик стоял, тяжело дыша, с разбитыми костяшками, рассечённой скулой и припухшим глазом. Но он стоял. Не упал. Не сдался.
Глубокое молчание накрыло коробку.
Парни смотрели на него — кто с уважением, кто с удивлением, кто всё ещё с недоверием. Но никто не смеялся. Никто не крикнул оскорбление.
Вова перевёл взгляд на Турбо. Тот кивнул — однократно, скупо.
— Принят, — сказал Вова.
И тогда первый парень подошёл к Ярику — невысокий, коренастый, лет пятнадцати, — протянул руку. Ярик пожал. Крепко, глядя в глаза. Ещё один подошёл. Потом третий. Потом пошли — своя узнаёт своего.
Парни подходили, жали руку, хлопали по плечу, говорили коротко: «Нормально» или «Добро пожаловать». Марат подошёл с опаской, но пожал. Пальто — встал рядом, молча протянул руку. Ярик взял.
Когда очередь дошла до Ники — она всё ещё стояла у борта, вцепившись в дерево так, что занозы впились в ладонь. Она смотрела на брата — живого, стоящего здесь, среди тех, кого ещё вчера считал врагами.
Она протянула руку.
Ярик взял её ладонь — тёплую, живую — и пожал.
А потом Ника не выдержала.
Она резко шагнула вперёд, обхватила брата за шею, прижала к себе так сильно, как только могла. Плевать, что вокруг пятьдесят человек. Плевать, что Турбо смотрит. Плевать, что Пальто только что бил его в лицо.
— Дурак, — прошептала она в его плечо. — Дурак ты, Ярик.
— Знаю, — ответил он тихо. И обнял её в ответ.
Они стояли так посреди хоккейной коробки — сестра и брат, которых разлучали, но не смогли сломать.
Парни молчали. Кто-то отвернулся, кто-то закурил, кто-то просто смотрел.
Вова отвернулся первым.
— Расходимся, — сказал он. — Завтра в качалке.