Куколка. | Турбо.

Ника почти не спала этой ночью.

Она лежала на кровати, свернувшись калачиком, и смотрела в стену. Мысли в голове путались, перебивали друг друга, кричали — но она не могла разобрать ни одной. Только тяжесть в груди и сухость в глазах. Слёз больше не было. Они кончились где-то между четвёртым и пятым часом утра, когда за окном начало сереть.

В семь тридцать она встала. Механически почистила зубы, умылась ледяной водой, натянула джинсы и свитер. На завтрак не было ни сил, ни желания. Только выпила кружку чёрного чая, обжигаясь, и накинула пальто.

Когда вышла из подъезда, воздух обжёг лицо — март обманывал, казался теплее, чем был на самом деле. Снег ещё не растаял, но стал грязным, рыхлым, противным. Ника спустилась во двор, оглянулась.

Турбо нигде не было видно.

Странно. Он всегда ждал её у подъезда в это время — курил, прислонившись к стене, смотрел цепкими глазами, потом молча шёл рядом до самой больницы. Сегодня — нет.

Ника выдохнула. Может, он решил дать ей передышку. Может, у него были дела. Может...

Она пошла одна.

И уже через минуту поняла — за ней следят.

Это было не то чувство, которое она испытывала раньше, когда казалось, что из каждого двора выглядывают чужие глаза. Это было другое — более острое, более уверенное. Кто-то шёл сзади, метрах в тридцати, не приближаясь, не отставая. Кто-то, кто знал своё дело.

Ника ускорила шаг. Звук шагов за спиной не изменился — такой же ровный, размеренный. Она свернула в арку — шаги за ней. Вышла на другую улицу — шаги снова здесь.

Она не оборачивалась. Не хотела показывать, что заметила. Но внутри всё сжалось.

Турбо — нет, Турбо не стал бы скрываться. Он шёл рядом, открыто, нагло, демонстрируя своё право быть здесь. Этот кто-то был другим — тише, незаметнее, опаснее по-своему.

Ника вспомнила разговор с Турбо, его слова о том, что за ней «ходили», а он «убрал» тех, кто шёл. Но сейчас она была одна. И сейчас за ней шли.

Она почти бежала до больницы, юркнула в дверь, прижалась спиной к холодной стене в коридоре и выдохнула. Сердце колотилось как бешеное. Краем глаза в щель входной двери она никого не увидела.

Чувство слежки исчезло так же внезапно, как и появилось.

Но Ника знала — это не конец. Это только начало.

---

Весь день она работала как заведённая — перевязки, уколы, капельницы, заполнение карточек. Руки двигались сами, голос звучал ровно и спокойно, но внутри всё дребезжало, как натянутая струна.

Наташа несколько раз спрашивала, всё ли в порядке. Ника кивала, улыбалась — той улыбкой, которая ничего не значит, — и отмахивалась. «Устала, не выспалась, всё нормально».

В шесть вечера она собралась и вышла.

Чувство слежки вернулось мгновенно.

Кто-то ждал её у больницы. Не Турбо — другой. Она не видела лица, не различала фигуры — только тень, которая сдвинулась с места, когда она вышла за ворота. И снова шаги сзади. Ровные, спокойные, настырные.

Ника шла быстро, почти бегом. Не оглядывалась. В подъезд влетела, как пуля, захлопнула за собой дверь и прижалась к ней спиной, тяжело дыша.

Шаги затихли где-то внизу.

Она не знала, кто это был. И это пугало больше всего.

Дома было тихо. Ника сняла пальто, повесила на вешалку, прошла на кухню. Села на табурет, глядя на телефон.

Он зазвонил через пять минут.

Ника подняла трубку, не сразу узнавая, что делает.

— Алло? — голос сел, прозвучал хрипло.

— Ника, — голос Раджи. Усталый, тяжёлый. — Я поговорил с ним.

У Ники перехватило дыхание. Она замерла, вцепившись в трубку так, что побелели костяшки.

— И? — выдохнула она. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать.

— Он согласился, — сказал Раджа. Тишина повисла в трубке, тяжёлая, почти осязаемая. — Ярик согласился пойти в Универсам.

Ника не поверила своим ушам.

— Что? — переспросила она шёпотом. — Он... он согласился? Сам?

— Сам, — подтвердил Раджа. — Не сразу. Я говорил с ним почти три часа. Он матерился, орал, кидался вещами. Говорил, что ты предательница. Что я предатель. Что Универсам — это враги. А потом... потом он замолчал. Сел и замолчал. Долго сидел. Я уже думал, что всё бесполезно. А он посмотрел на меня и сказал: «Если я не пойду — её убьют. Турбо её сожрёт. А я не могу... я не могу её потерять. Она у меня одна, Раджа».

У Ники задрожали губы. Слёзы навернулись на глаза — горячие, невыносимые.

— Он сказал, — продолжал Раджа, и в его голосе тоже слышалась боль, — что пойдёт в Универсам, если это единственный способ быть рядом с тобой. Потому что выжить без группировки он может. А без сестры — нет.

Ника закрыла рот ладонью, чтобы не закричать. Слёзы хлынули потоком — она не могла их остановить. Всё, что копилось внутри неделями, прорвалось наружу. Она плакала — не тихо, не в ладошку, а в голос, как тогда, в квартире Ярика, как тогда, на даче, когда увидела его живым.

— Ника? — голос Раджи звучал встревоженно. — Ника, ты слышишь меня?

— Да, — прохрипела она сквозь рыдания. — Я... я слышу.

— Ты как? — спросил Раджа тихо.

— Не знаю, — выдохнула Ника. — Не знаю, хорошо это или плохо. Я просто... я просто не могу говорить, Раджа. Прости.

— Ничего, — ответил он. — Я понимаю.

Ника кивнула, хотя он не мог её видеть. Слёзы текли по щекам, капали на стол, на телефонный аппарат, на её дрожащие пальцы.

— Я позвоню Турбо, — сказала она, с трудом выговаривая слова. — Я... я должна ему сказать.

— Ты уверена? — спросил Раджа.

— Нет, — ответила Ника. — Но выбора нет.

Она положила трубку. Долго сидела, пытаясь унять дрожь в руках, успокоить дыхание, стереть слёзы с лица. Тушь потекла, глаза опухли, но ей было плевать. Она набрала номер.

Турбо ответил после второго гудка.

— Алло, — его голос — низкий, спокойный, чуть хрипловатый. Обычный голос. Словно ничего не произошло.

Ника открыла рот. Хотела сказать: «Турбо, Ярик придёт в Универсам. Брат будет рядом со мной. Я сделала, как ты хотел. Я выбрала. Я твоя». Хотела объяснить. Хотела сказать хотя бы «привет».

Но слова застряли в горле.

Они застряли где-то между глоткой и языком — острые, колючие, неподъёмные. Она сжимала трубку, открывала и закрывала рот, как выброшенная на берег рыба, а звука не было. Только тихое, прерывистое дыхание.

А потом из груди вырвалось всхлипывание.

Одно. Короткое. Жалкое.

А за ним — другое.

И Ника не выдержала.

Она заплакала в трубку. Не объясняя, не пытаясь взять себя в руки, не стесняясь. Просто зарыдала — громко, страшно, навзрыд. Так, как плачут, когда теряешь всё и не знаешь, будет ли что-то взамен. Так, как плачут, когда предаёшь — и не знаешь, было ли у тебя право выбора. Так, как плачут, когда любовь, боль, страх и надежда смешиваются в один комок, который невозможно проглотить.

— Ника? — голос Турбо изменился. Стал острее, напряжённее. — Ника, ты чего? Что случилось? Ты где?

Она слышала его слова, но не могла ответить. Открывала рот — и снова только всхлип вырывался наружу.

— Куколка, отвечай, — в голосе Турбо прорезалось что-то новое. Не знакомая Нике стальная холодность, не насмешка. Что-то другое. Ближе к беспокойству. — Ника, блять, ты меня пугаешь. Ты дома? Ты одна?

Ника сжала трубку и кивнула, хотя он не мог этого видеть. Потом выдавила из себя одно слово — тихое, разбитое, чужое:

— Да.

— Сейчас буду, — сказал Турбо. — Сиди. Не выходи никуда. Я через десять минут.

Он бросил трубку.

Ника сидела, прижав телефон к груди, и смотрела на стену. Слёзы всё текли — уже не истерикой, а тихо, ровно, без остановки.

Она не знала, зачем позвонила. Может, чтобы сказать правду? Может, чтобы услышать его голос? Может, чтобы он пришёл и снова взял её за горло — потому что это было единственное, что она понимала в этом мире, где всё перевернулось с ног на голову.

Ярик согласился.

Брат будет рядом.

Но почему же тогда внутри — такая пустота?

Через девять минут раздался стук в дверь. Громкий, требовательный — она узнала бы этот стук из тысячи.

Ника не открывала. Сидела, сжавшись в комок на табурете, и смотрела на дверь.

— Ника, открой, — голос Турбо из-за двери. — Я слышу, что ты там.

Она медленно встала. Ноги не слушались, руки дрожали. Подошла к двери, взялась за ручку. Замерла на секунду — будто последний раз вдыхая воздух перед тем, как нырнуть в ледяную воду.

И открыла.

Турбо стоял на пороге. Взъерошенный, без шапки, без перчаток — выскочил, видимо, сразу. В глазах — не привычная ледяная насмешка, а тревога. Настоящая, живая тревога, от которой Нике стало ещё больнее.

— Ты плакала, — сказал он, вглядываясь в её лицо.

Ника кивнула. Отступила в сторону, пропуская его. Турбо зашёл, закрыл за собой дверь. Повернулся к ней, взял за подбородок, повернул лицо к свету — осмотрел опухшие глаза, покрасневший нос, мокрые щёки.

— Что случилось? — спросил он тихо.

Ника открыла рот. Слова снова застряли. Она смотрела на него — на его скулы, на татуировку на руке, на то, как неестественно спокойно его лицо, хотя глаза выдают напряжение. И не могла произнести ни звука.

— Куколка, — голос Турбо стал мягче — настолько мягче, насколько это вообще было возможно для него. — Ты меня пугаешь. Скажи что-нибудь.

Ника выдохнула. Взяла его за руку — ту, что лежала на её подбородке, — сжала пальцы. Холодные, как лёд. И прошептала:

— Я сделала это. Я выбрала.

Турбо замер.

— Что значит — выбрала?

— Тебя, — сказала Ника, и слёзы снова потекли. — Я выбрала тебя, Турбо. И Универсам. Я уговорила Ярика прийти. Он согласился. Будет рядом со мной. Потому что... потому что я не могу без него. А он — без меня.

Турбо смотрел на неё долго. Молча. Его лицо не изменилось — ни тени улыбки, ни облегчения, ни радости. Только глаза стали темнее. Глубже. Нечитаемее.

— Ты опоздала на работу, — пробормотал вдруг кто-то из них, и Ника поняла, что между страхом и отчаянием эта фраза прозвучала как доказательство того, что жизнь продолжается, даже когда ты на краю.

Ника горько усмехнулась сквозь слёзы.

— Знаю, — прошептала она.

Турбо молчал. Сжал её руку в ответ — сильнее, чем нужно. Потом отпустил. Прошёл на кухню, сел на табурет, закурил. Как всегда. Как будто ничего не случилось.

Но Ника заметила — его пальцы дрожали, когда он подносил сигарету к губам.

— Завтра, — сказал он, не глядя на неё. — Завтра приведёшь его. Я скажу Вове.

Ника кивнула.

Она стояла посреди кухни, смотрела на его спину, на сизый дым, поднимающийся к потолку, и не знала, что чувствует. Облегчение? Страх? Боль? Надежду?

Может, всё сразу.

Может, ничего.

Но одно она знала точно — завтра начнётся новая жизнь. Для неё. Для Ярика. Для Турбо. Для всех, кто оказался в этой кровавой, жестокой, единственно возможной реальности.

И она не была готова к этой жизни. Ни капли.

Но выбора у неё больше не было — как и всегда.

Турбо выдохнул дым и медленно произнёс, даже не глядя на неё:

— Ты сделала правильный шаг, куколка.

Ника промолчала.

Правильный для кого? — подумала она.

Для него. Для брата. Но не для себя.

Потому что та Ника, которая была год назад — смешливая, живая, не знавшая, что такое держать пистолет, — та Ника умерла где-то по дороге между больницей, моргом и этим подвалом.

А новая Ника стояла сейчас на кухне, смотрела на мужчину, который держал её в клетке, и знала: теперь она сама выбрала эту клетку. И это было страшнее любого принуждения.

Она закрыла глаза.

Завтра.

Завтра всё изменится.