Куколка. | Турбо.

Ника сидела на кухне, смотрела на потухшую пепельницу и чувствовала, как внутри всё выгорело дотла. Пустота. Абсолютная, ватная, беззвучная пустота. Не было ни страха, ни боли, ни злости. Только тяжёлое, холодное «после», которое наступает, когда теряешь последнюю надежду.

Она думала о том, что сказал Турбо.

«Ты живёшь для меня. Ты делаешь то, что я говорю. Ты ходишь туда, куда я скажу».

И главное — у неё не было аргументов. Не было путей отступления. Не было козырей в рукаве. Потому что Турбо держал её за горло — буквально и фигурально. Ярик жив. Если Универсам узнает — брата убьют. Второй раз, но теперь уже по-настоящему. Раджу убьют. И её убьют. А может, не убьют — может, заставят смотреть, как умирают те, кого она любит.

А самое страшное — Ника поняла, что Универсам для неё перестал быть просто врагами.

Она вспоминала Марата — мальчишку, который приносил ей шоколадки и смотрел с таким обожанием, будто она была его старшей сестрой. Вспоминала Пальто — молчаливого, но верного, который однажды, когда на улице кто-то к ней пристал, просто встал рядом и посмотрел так, что тот человек сам ушёл. Зиму — спокойного, умного, который никогда не повышал голос, но каждое его слово весило как приговор. Вову — который назвал Ярика «нормальным пацаном» и помянул без злобы.

И Турбо.

Турбо, который провожал её каждый день. Который молча пил с ней чай на кухне и никогда не переступал черту — не трогал, не лез, не требовал. Который сломал нос тому парню в ларьке, когда тот посмел обозвать её шлюхой. Который заштопал ей голову, не спрашивая, и наложил повязку так аккуратно, что ни одна профессиональная медсестра не сделала бы лучше.

Они стали ей почти родными.

И эта правда жгла сильнее, чем любые угрозы.

Она предала их, когда пришла в Универсам с ложью. А теперь, если расскажет правду — предаст Раджу и Ярика. И выхода нет. Вообще.

Ника долго сидела в темноте, сжимая в руке телефонную трубку. Взглянула на часы — половина четвёртого утра. Раджа, скорее всего, не спит. Он вообще редко спал по ночам — разъезды, дела, вечная война.

Она набрала номер.

Гудок. Второй. Третий.

— Ника? — голос Раджи, напряжённый, встревоженный. Он всегда узнавал её с полуслова. — Что случилось? Ты в порядке?

— В порядке, — ответила она тихо. — Нет, не в порядке. Раджа, всё... всё очень плохо.

— Я слушаю.

Ника замолчала. Слова застревали в горле, как комья сухой земли.

— Турбо знает про нас, — выдавила она наконец. — Всё знает. Про то, что я училась у тебя. Про то, что я шпионила в Универсаме. И про Ярика — тоже знает. Что он жив.

В трубке повисла тяжёлая, свинцовая тишина.

— Откуда? — спросил Раджа. Голос стал глухим, металлическим.

— Он следил за мной. Сегодня, когда ты высадил меня у гаражей. Он видел, как я выходила из твоей машины. Сразу приехал ко мне домой. Сказал — если я сделаю ещё один шаг в сторону Хади Такташа, он расскажет всё Универсаму. Вове. Всем. Про Ярика, про тебя, про всё.

— Он блефует, — сказал Раджа, но в голосе не было уверенности.

— Нет, не блефует. — Ника провела рукой по лицу, смахивая слёзы, которые снова потекли. — Ты не видел его глаз, Раджа. Это не блеф. Это приговор, который он пока не привёл в исполнение. На условиях.

— Каких условиях?

— Я должна забыть вас. Забыть, что у меня есть брат. Забыть тебя. Жить для него. Делать то, что он скажет. Ходить туда, куда он укажет.

— И ты согласилась? — в голосе Раджи прорезалась злость. — Просто сдалась?

— А что мне оставалось?! — Ника не сдержалась, закричала в трубку. — Что, Раджа?! Если я скажу «нет», он расскажет всё Универсаму. И твои пацаны не смогут тебя защитить, потому что Универсам — это сила. Ты сам знаешь. И Ярика убьют. По-настоящему убьют, в этот раз без подмен. И меня убьют. Или не убьют — сделают так, что я буду молить о смерти. Ты этого хочешь?

— Я хочу, чтобы ты жила, — тихо сказал Раджа. — И Ярик хочет. Мы все хотим.

— А я не хочу так жить, — выдохнула Ника. Голос сорвался, превратился в шёпот. — Не хочу быть вещью. Не хочу врать тем, кто стал мне почти родным. Не хочу предавать тебя. Но у меня нет выхода, Раджа. Буквально нет. Либо я соглашаюсь, и мы все живы, но я в аду. Либо я отказываюсь, и мы все мертвы. Третьего не дано.

Раджа молчал долго. Так долго, что Ника подумала — связь оборвалась.

— Ты говоришь «почти родным», — сказал он наконец. Голос его звучал странно — без злости, скорее с болью. — Про Универсам.

— Да, — призналась Ника. — Я пришла к ним с ложью, я хотела их использовать, а они... они приняли меня. Марат этот... он мне как младший брат. Пальто за меня стеной стоит. Зима мудрый, никогда плохого слова не сказал. Вова — убийца, да, я знаю, но он не трогал Ярика и не трогал меня. Они стали мне... почти семьёй. Второй семьёй. И теперь я должна их предать окончательно. Или предать тебя. И я не могу выбирать между ними, Раджа.

Она замолчала. Сжала трубку так, что побелели пальцы.

— Я не могу выбирать между водой и воздухом, — сказала она тихо, почти беззвучно. — Они мне оба нужны, чтобы жить. А если выберу одно — задохнусь или утону.

В трубке было тихо. Ника слышала только дыхание Раджи — тяжёлое, прерывистое.

— Я люблю тебя, Ника, — сказал он вдруг. Не так, как мужчина женщине. По-другому — как друг, как брат, как единственный, кто остался. — Ты знаешь?

— Знаю, — прошептала она.

— И я не хочу, чтобы ты задыхалась. Или тонула. — Раджа помолчал. — Что ты предлагаешь?

Ника закрыла глаза. Сердце колотилось так, что, казалось, выпрыгнет из груди.

— Я знаю, что прошу тебя о предательстве, — сказала она медленно, подбирая слова. — Я знаю, что это неправильно. Я знаю, что тебе будет больно. Но у меня нет других идей. Других путей. Я перебрала всё, Раджа. Всё, что можно. Остался только один.

— Говори.

— Раджа, уговори Ярика прийти в Универсам.

Тишина. Долгая, тяжёлая, как свинцовое одеяло.

— Ты с ума сошла, — сказал Раджа. Голос его дрогнул — впервые за всё время, что Ника его знала. — Ты предлагаешь мне отдать Ярика врагам? Ты предлагаешь мне предать своего же пацана? Ника...

— Я предлагаю тебе сохранить нам всем жизнь! — перебила она. — Ярик придёт в Универсам не как враг. Он придёт как... как перебежчик. Как тот, кто хочет жить. Их Вова нормально к нему относится, я слышала. Он сказал, что Ярик — «нормальный пацан». Если Ярик сам придет и скажет, что хочет быть с ними — они его примут. Проверят, да, будут следить, но не убьют. А если он останется у тебя... Раджа, если Турбо расскажет всё, они придут за ним. И не спросят, хочет он или нет.

— Ты предлагаешь ему сдать своих? — Раджа повысил голос.

— Я предлагаю ему выжить! — закричала Ника в ответ. — Ты хоть понимаешь, что я сейчас делаю? Я прошу тебя о том, чего не должна просить. Я прошу тебя отпустить. Но ты посмотри правде в глаза, Раджа! Война не закончится никогда. А Ярику семнадцать лет. Он не заслужил гнить на заброшенных дачах до конца жизни или погибнуть от рук тех, кто его раньше считал своим. Универсам — это шанс. Не для меня. Для него.

— А для тебя? — спросил Раджа тихо.

— А для меня, — Ника запнулась, сглотнула ком в горле, — для меня это будет означать, что я выбрала. Я выбрала воду и воздух одновременно. И если Универсам станет его домом — мой брат будет рядом. Я смогу его видеть. Защищать. Не прятать, а защищать. По-настоящему.

Раджа молчал очень долго. Ника слышала, как он ходит по комнате, как скрипят половицы под его шагами. Как он тяжело дышит. Как что-то падает — может быть, пепельница. Или кулак об стену.

— Ты просишь невозможного, Ника, — сказал он наконец, и голос его звучал глухо, будто из-под земли. — Ты просишь меня...

— Я знаю, — перебила она. — Я знаю, что ты скажешь. Что я предательница. Что я продалась Универсаму. Что я хуже мрази. Но знаешь что, Раджа? Я уже продалась. В тот момент, когда пришла к ним в подвал с улыбкой и ложью. И теперь... теперь я просто пытаюсь спасти тех, кто остался.

— Это не спасение, — сказал Раджа. — Это капитуляция.

— А что, по-твоему, спасение? — Ника усмехнулась горько, вытирая щёки. — Смотреть, как брата убивают второй раз? Смотреть, как тебя убивают? Это не спасение, Раджа. Это тупик. А я хочу найти дверь.

— И ты думаешь, Универсам — это дверь?

— Я думаю, что это единственная дверь, которая пока не заперта. — Ника замолчала, собираясь с силами. — Раджа, я знаю, что я прошу. Я знаю, что это предательство с моей стороны. Предательство тебя. Предательство Хади Такташа. Я знаю, что после этого ты, возможно, возненавидишь меня.

— Я не смогу тебя ненавидеть, — сказал Раджа тихо. — Как бы ни старался.

— Тогда помоги мне, — выдохнула Ника. — Помоги Ярику. Поговори с ним. Объясни, что это не про предательство. Это про жизнь. Я не могу выбирать между водой и воздухом, Раджа. Я не могу выбирать между вами. Но я могу попытаться их смешать. Даже если это будет горький коктейль.

В трубке снова повисла тишина. Длинная, до звона в ушах.

— Ты хоть понимаешь, что если Ярик согласится и придёт, — медленно произнёс Раджа, — я потеряю всё? Я потеряю уважение своих пацанов. Я потеряю контроль над районом. Меня могут убить за то, что я отпустил своего к врагам.

— Я понимаю, — сказала Ника. Голос дрогнул. — И я не прошу тебя делать это просто так. Я прошу тебя спасти Ярика. Спасти меня. А себя... себя ты спасёшь сам. Ты сильный, Раджа. Ты справишься.

— Ты в этом уверена?

— Я в этом уверена больше, чем в чём-либо.

Раджа долго молчал. Потом Ника услышала, как он глубоко вздохнул — как перед прыжком в холодную воду.

— Хорошо, — сказал он. — Я поговорю с ним. Но не обещаю, что он согласится. Ты знаешь его характер.

— Я знаю, — ответила Ника. — Но ты хотя бы попробуй. Пожалуйста.

— Попробую.

Она закрыла глаза, чувствуя, как по щекам катятся слёзы — тихие, бессильные, солёные.

— Спасибо, — прошептала она.

— Не благодари, — ответил Раджа. — Мы ещё не знаем, чем это кончится. Может, это наш общий конец.

— Может, — согласилась Ника. — А может, новое начало.

Она положила трубку.

В квартире было темно и холодно. За окном занимался серый, мутный рассвет. Где-то далеко лаяла собака, хлопала дверь подъезда, кто-то шёл на работу — обычная жизнь, которая не знала и не хотела знать, что происходит в маленькой кухне на третьем этаже.

Ника сидела, прижавшись спиной к холодной стене, и смотрела на телефон.

Она сделала выбор.

Осталось только молиться, чтобы он оказался правильным.