Глава 7.
Глава 7
На следующий день после разговора на пустыре Ника почти не спала.
Она лежала на кровати в бабушкиной квартире, смотрела в потолок и переваривала новость. Ярик жив. Ярик жив. Эти два слова стучали в висках, не давали дышать, не давали думать ни о чём другом. Она столько раз прокручивала в голове день его похорон — холодный, серый, с крупными хлопьями мокрого снега. Стояла у свежей могилы, смотрела на гроб, который опускали в землю, и в груди разрывалось что-то живое. А он был жив. Всё это время — жив.
Злость на Раджу перемешивалась с благодарностью такой силы, что у неё кружилась голова. Он спас её брата. Обманул всех — милицию, врачей, группировки, даже её саму. Но спас.
Она должна его увидеть.
Договорились на вечер. Раджа сказал, что привезёт Ярика на старую заброшенную дачу за городом. Там безопасно. Там никто не найдёт.
Весь день Ника работала как в тумане. Перевязывала раны, ставила уколы, улыбалась больным — и всё время смотрела на часы. В четыре она сказалась больной и ушла. Через чёрный ход. Снова.
Турбо ждал её у главного входа в семь. Но Ника не собиралась ждать до семи.
Она петляла дворами, переулками, проходными подворотнями. Несколько раз останавливалась, проверяла, нет ли хвоста. Вроде чисто. Через двадцать минут она была на условленном месте — у старого гаражного кооператива на выезде из города. Раджа ждал в тёмно-синих «Жигулях».
— Садись, — коротко бросил он.
Ника села. Они поехали молча. Раджа не включал радио, не курил, не смотрел на неё. Только сжимал руль так, что белели костяшки.
— Он знает? — спросила Ника тихо. — Что я... что я была у Универсама?
— Знает, — ответил Раджа. — И не в восторге.
Ника закрыла глаза.
Дача оказалась в сорока минутах езды. Заброшенный дом на краю леса, окна забиты фанерой, крыша местами прохудилась. Внутри горела одна керосиновая лампа, пахло сыростью, старым деревом и ещё чем-то горьким — может, дешёвым табаком.
Ярик сидел на продавленном диване, укутанный в старую армейскую куртку. Похудевший, с впалыми щеками и синяками под глазами. Но живой.
Ника замерла на пороге.
— Яр, — выдохнула она.
Он поднял голову. Посмотрел на неё. В его глазах не было радости.
— Пришла, сестрёнка, — сказал он глухо. — А я уж думал, ты совсем про меня забыла. С новыми друзьями-то из Универсама.
Ника шагнула к нему. Потом побежала. Рухнула перед ним на колени, схватила его лицо в ладони, провела пальцами по шрамам, которых не узнавала, по новой впадине на скуле.
— Живой, — прошептала она, и слёзы навернулись на глаза. — Живой, дурак...
— Не трогай, — он отстранился, резко, грубо. Встал, отошёл к окну, заложил руки за голову. — Не надо меня трогать, понял? Я не ребёнок уже.
— Ярик...
— Ты зачем к ним пошла? — Он резко развернулся. Глаза горели — злые, обиженные, чужие. — Зачем ты с Турбо прикидывалась? Ты что, правда думала, что это он меня? Думала, что я дурак? Мне Раджа всё рассказал. Ты к ним в подвал залезла. К врагам. К тем, кто наших бьёт каждый день. Ты предала меня, сестра!
— Я предала?! — Ника вскочила на ноги. Голос сорвался на крик. — Я, сука, месяц вынюхивала, кто тебя убил! Я на похоронах твоих стояла и в землю смотреть не могла! Я училась стрелять, чтобы найти того, кто это сделал! А ты — ты живой, ты прятался всё это время, а мне не сказали! Ты хоть представляешь, что я пережила?!
— А ты представляешь, что пережил я? — заорал Ярик в ответ. — Лежать в какой-то вонючей халупе, знать, что сестра гуляет с тем, кто наших мочит? Что она смеётся с ними в качалке? Ты для них игрушка, Ника! Они тебя выебут и бросят, как только ты надоешь!
— Заткнись! — Ника замахнулась, но ударить не смогла. Опустила руку. Всхлипнула. — Заткнись, Ярик. Ты ничего не знаешь.
Раджа стоял в дверях, молчал, не вмешивался. Он знал — им нужно прокричаться.
Они кричали ещё долго. Бросали друг в друга слова, как камни. Про войну. Про предательство. Про любовь — ту, которую не могли показать нормально, потому что выросли на крови и боли.
А под конец Ника просто села рядом с братом на пыльный пол, прижалась плечом к его плечу и заплакала — тихо, уже не от злости, а от облегчения.
— Живой — прошептала она снова.
— Живой — ответил Ярик.
Он обнял её. Сжал так, что затрещали рёбра. И она почувствовала — он тоже плачет.
На даче Ника пробыла до темноты. Они не говорили о важном — только о пустяках. О том, как Ярик прятался, как Раджа привозил ему еду, как он хотел сбежать обратно, в группировку, как его отговорили. Ника рассказывала про работу, про Наташу, про то, как чуть не разбила голову об лёд.
Про Турбо она не говорила. Ярик сам спросил под конец:
— Он тебя бьёт?
— Нет, — ответила Ника. — Он не бьёт. Он просто... душит. По-другому.
— Уходи от него, — сказал Ярик. — Пока не поздно.
— Не могу, — тихо ответила Ника. — Не так просто.
— Можешь, — сказал Раджа из угла. — Я помогу.
Ника посмотрела на него, потом на брата.
— Я подумаю, — сказала она. — А сейчас мне пора. Меня ждут.
— Турбо? — спросил Ярик с ненавистью в голосе.
— Он не должен знать. Никто не должен. Вы — моя тайна, поняли? Если узнают — убьют всех.
Раджа кивнул. Ярик отвернулся.
Ника поцеловала брата в макушку и вышла на холодный воздух.
Возвращение было тяжелым.
Раджа высадил её за два квартала от больницы, и Ника пошла пешком. На часах было без пятнадцати семь. Она почти успевала. Почти.
Но не учла одного — кто-то следил за ней.
Чёрная машина без опознавательных знаков припарковалась у её подъезда за полчаса до её прихода. Ника не видела её раньше, но когда проходила мимо, краем глаза заметила приоткрытое окно и сизый дымок сигареты.
Сердце ёкнуло. Она ускорила шаг, забежала в подъезд, быстро поднялась на третий этаж. Закрыла дверь. Прислонилась к ней спиной.
Стук раздался через десять минут.
Не громкий. Требовательный. Три коротких удара костяшками по старому дерматину.
— Открывай, Ника.
Турбо.
Она замерла. В голове пронеслась мысль: откуда он узнал, что она дома? Она же не светилась на улице, не включала свет. Специально прошла чёрным ходом.
— Открывай, я сказал. Не ломай дверь.
Она открыла.
Турбо стоял на пороге — куртка расстёгнута, лицо спокойное, даже расслабленное. Но глаза... глаза были холодными. Ледяными. Ника таких не видела никогда.
Он зашёл без приглашения, скинул куртку на вешалку, прошёл на кухню. Сел на табурет, закурил. Всё молча. Ника стояла в проходе, сжав пальцы в кулаки, чтобы не дрожать.
— Ты рано сегодня, — сказал он наконец. Голос ровный, без эмоций. — Ушла пораньше, а дома тебя не было. Я ждал.
— Я гуляла, — ответила Ника. Старалась, чтобы голос не дрожал. — Дышала воздухом.
— В такую холодрыгу? — Турбо выпустил дым в потолок. — Одетая легко, без шапки. И гуляла ты... где?
— Просто гуляла, — повторила она.
Турбо резко поднял голову. Посмотрел на неё в упор — так, что мурашки побежали по позвоночнику.
— Не ври мне, — сказал он тихо. — Я видел, откуда ты вышла.
Ника похолодела.
— Что?
— Ты слышала. — Он затушил сигарету о край пепельницы. — Я следил за тобой, Ника. Не всегда, не каждый день. Но сегодня — да. Сегодня мне кто-то сказал, что ты ушла с работы чёрным ходом, когда я ждал у главного. И я решил проверить.
— Ты за мной следишь? — Голос Ники сорвался на шёпот.
— А ты думала, я просто так тебя провожаю? — усмехнулся Турбо. В усмешке не было веселья — только холод. — Я должен знать, где ты, с кем, что делаешь. Ты подо мной, Ника. Это не пустые слова.
— Ты... — Ника попятилась. — Это ненормально.
— Нормально или нет — не тебе решать. — Турбо встал, сделал шаг к ней. — Я видел, как ты вышла из синих «Жигулей». Я знаю, чьи это тачки. Это Раджа. Хадишевский. Наш враг.
Ника молчала. Сердце колотилось так громко, что, казалось, он слышит.
— Что ты с ним делала? — спросил Турбо. Голос спокойный, слишком спокойный. — Встречались? Разговаривали? Или уже больше?
— Мы просто говорили, — выдавила Ника.
— О чём?
— Не твоё дело.
Турбо резко шагнул вперёд, схватил её за подбородок, заставил смотреть в глаза. Пальцы ледяные, впиваются в кожу.
— Ты моя, — сказал он глухо. — Моя, Ника. Всё, что ты делаешь, с кем говоришь, куда ходишь — это моё дело. Поняла? Потому что сука, я решил ручаться за тебя! Услышь меня блять!
— Отпусти, — прошептала она.
Он отпустил. Отступил на шаг. Прошёлся по кухне, провёл пальцами по столу, будто искал что-то.
— Ты предала нас, — сказал он тихо. — Ты ходила в наш подвал. Слушала наши разговоры. Улыбалась нам. А сама бегала на свидания к хадишевским. Ты шпионка, Ника.
— Я не шпионка, — ответила она. Голос наконец окреп. — Я искала убийцу брата.
— И нашла?
— Нашла. Это не Универсам.
— А кто?
— Не знаю. Но не вы.
Турбо усмехнулся. Покачал головой.
— Ахрененная новость, — сказал он. — Ты месяц врала нам, притворялась своей, пила с нами чай — и всё ради того, чтобы сказать «не вы». Спасибо, куколка. Облегчила душу.
— Я не могу...
— Заткнись, — перебил он. Голос стал жёстким, режущим. — Знаешь, что будет, если Вова узнает? Если Зима узнает? Если Марат, который к тебе как к старшей сестре тянется, узнает, что ты за мразь?
Ника побледнела.
— Ты скажешь им?
— А у меня есть причины молчать? — Турбо подошёл к ней вплотную. — Ты врёшь мне в лицо. Ты встречаешься с врагом. Ты предала всех, кто тебя принял. И ты спрашиваешь, скажу ли я?
— Что ты хочешь? — прошептала Ника. В глазах стояли слёзы, но она сдерживалась. — Чтобы я умоляла тебя молчать?
— Я хочу, чтобы ты поняла, — сказал Турбо тихо, почти шёпотом. — Ты теперь не уйдёшь. Не спрячешься. Не убежишь. Потому что если ты сделаешь хоть шаг в сторону Хади Такташа — я расскажу всё. Вове расскажу. Зиме. Марату. Пальто. Всем.
— Ты не посмеешь...
— Посмею, — перебил он. — И не только про шпионство. Я расскажу, что ты прятала брата. Что он жив. Что Раджа его подменил. Знаешь, что с ним сделают, когда узнают? А с тобой?
Ника сжалась. Слёза скатилась по щеке.
— Не трогай его, — выдохнула она. — Прошу. Не трогай Ярика.
— Тогда слушай меня внимательно, — Турбо наклонился к её лицу. Голос — ледяной, тяжёлый. — Ты забываешь про Хади Такташ. Забываешь про Раджу. Ты вообще забываешь, что у тебя есть брат. Ты живёшь для меня. Ты делаешь то, что я говорю. Ты ходишь туда, куда я скажу. И ты никому ни слова.
— Это не жизнь, — прошептала Ника.
— Это твоя жизнь, — ответил Турбо. — Теперь.
Он выпрямился, надел куртку. На пороге обернулся.
— Завтра в семь, как обычно, — сказал он будничным тоном. — Не опаздывай. И не вздумай снова уйти чёрным ходом. Я проверю.
Дверь хлопнула.
Ника осталась стоять посреди кухни. Смотрела на закрытую дверь, на пепельницу с его окурком, на табурет, на котором он сидел. Внутри всё оборвалось.
Она больше не искала убийцу.
Она сама попала в клетку, из которой не было выхода.
Турбо не говорил о любви. Он говорил о власти. И это было страшнее любых признаний.
Ника медленно сползла по стене на пол, обхватила колени руками и закрыла глаза.
Перед ней больше не было выбора.
Выбор сделали за неё.