Куколка. | Турбо.

Прошёл месяц.

Месяц двойной жизни, лживых улыбок и холодных ночей, когда Ника лежала без сна и смотрела в потолок, перебирая в голове каждое слово, каждый взгляд, каждую случайную интонацию. Месяц, за который она научилась играть так, как не училась никогда в жизни.

С Турбо они виделись почти каждый день.

Он забирал её с работы, провожал до дома, иногда заходил на кухню — пить чай, курить в форточку, молчать. Он не лез с разговорами, не требовал ласки, не пытался поцеловать. Он просто... был рядом. Контролировал. Следил. Как хищник, который прилёг отдохнуть, но в любой момент готов вскочить и вцепиться в горло.

Ника привыкла к его присутствию. Начала понимать его молчание, его редкие усмешки, его манеру сжимать челюсть, когда он злился, но не показывал этого. Она училась читать его — так же, как училась стрелять и бить.

Но настоящим испытанием стало не это.

Настоящим испытанием стал «Универсам».

Турбо привёл её в штаб на второй неделе. Сказал коротко: «Познакомишься с пацанами. Будешь своей». Ника не спорила. Кивнула и пошла.

Штаб располагался в подвале старого жилого дома на их районе. Местные называли это место «качалкой» — внутри стояли самодельные тренажёры, висели груши, и пахло потом, железом и старым деревом. Посередине была настоящая боксёрская арена — канаты, маты, всё по-взрослому. Стены в плакатах с боксёрами и рок-группами. В углу — старый диван, холодильник с дешёвым пивом, пепельница, забитая бычками.

В тот вечер в подвале было четверо.

Первого Ника узнала сразу — Вова Адидас.

Он сидел на диване, положив ноги на журнальный столик и потягивая пиво из горла. Ему было около двадцати пяти — старше остальных, старше Турбо. С усами, короткими тёмными волосами, широкими плечами и тяжёлым, пронизывающим взглядом. Одет просто — спортивный костюм, старые кроссовки. Но в нём чувствовалась сила. Настоящая, афганская. Воевал, вернулся, и война из него так до конца и не вышла.

— Это та самая? — спросил Вова, кивнув на Нику. Голос низкий, спокойный. Без интереса, скорее — с любопытством.

— Та самая, — ответил Турбо, пропуская Нику вперёд. — Ника. Сестра Ярика Хлебова.

— Хлебова? — Вова прищурился. — Хадишевского?

— Бывшего. Он умер, — ровно сказала Ника.

Вова посмотрел на неё долго. Потом кивнул, будто принял какое-то решение.

— Жаль, — сказал он коротко. — Пацан нормальный был. Дерзкий, но без злобы. Таких жалко.

Ника не ожидала этого от врага. Слова Вовы кольнули в груди — больно и неожиданно.

— Садись, — Вова кивнул на табуретку. — Раз пришла — будешь своей. У нас просто: своих не бросаем. Чужих не жалеем. Поняла?

— Поняла, — кивнула Ника.

— Адидас, ты бы помягче, — усмехнулся парень, сидевший на турнике. Лет двадцать, лысый, с умными внимательными глазами и спокойной, чуть насмешливой улыбкой. Одет в чёрную водолазку и старые джинсы. — Пугаешь девушку.

— Это Зима, — представил Турбо, перехватив взгляд Ники. — Вахит. Второй супер. Если меня нет — он за старшего.

— Можно просто Зима, — кивнул лысый. — Я не люблю официальностей.

Ника кивнула. Зима показался ей самым разумным из всех, кто здесь был. Спокойный, расслабленный, но глаза — цепкие, всё замечающие. Таким доверять опасно. Такой предательства не простит.

Следующих двоих Ника увидела, когда они зашли с улицы — замёрзшие, красные от ветра, с сосульками в волосах.

Первый — парень лет шестнадцати, невысокий, худощавый, с короткой стрижкой и быстрыми, живыми движениями. Он был в старой синей куртке, на плечах которой белели разводы соли. Ника сразу узнала куртку — такую же носили многие на районе. Но этого парня она запомнила по его лицу — открытому, мальчишескому, ещё не тронутому настоящей жестокостью.

— Марат? — спросила она, вспомнив, что говорил Турбо.

— Ага, — парень улыбнулся, сбивая снег с ботинок. — Марат-Адидас младший. Брат Вовы. А ты, значит, Ника?

— Она самая, — ответил Турбо вместо Ники.

— А это Пальто, — Марат кивнул на второго парня, который стоял чуть позади, стряхивая снег с плеч.

Пальто — Андрей — был того же возраста, что и Марат, шестнадцать. Короткая стрижка, серые глаза, скуластое лицо. Одноклассник Марата, как позже объяснил Турбо, его лучший друг и скорлупа — то есть, тот, кто всегда рядом, кто прикроет спину и не задаст лишних вопросов. Одет в длинное чёрное пальто — отсюда и прозвище.

— Здрасьте, — сказал Пальто коротко, кивнув Нике.

Он не улыбался. Но и не смотрел враждебно. Просто оценивал — так же, как и все остальные.

— Ладно, — сказал Вова, поднимаясь с дивана. — Раз познакомились — поехали. Ника, ты с нами. Посмотрим, что ты за птица.

— Куда? — спросила Ника.

— На дело, — усмехнулся Турбо. — Не бойся, куколка. Мы тебя в мясо не пустим. Покажешься нашим. Чтобы знали, чья ты.

«Чья ты».

Ника сжала зубы, но кивнула.

Следующие недели она была с ними почти каждый день.

Она сидела в подвале, когда они обсуждали дела — кто кому должен, кого нужно «поправить», откуда ждать удара. Слушала, запоминала, делала вид, что ей всё равно. Наливала чай, убирала пепельницы, иногда приносила еду. Стала своей. Почти.

Марат относился к ней с мальчишеским обожанием — приносил шоколадки, старался рассмешить, защищал, если кто-то из чужих смотрел косо.

— Ты как никто с нашего района, — сказал он однажды, когда они сидели на арене. Пальто рядом молча крутил в руках зажигалку. — Только жёстче. И грустнее.

— Жизнь такая, — ответила Ника.

— У нас у всех такая, — сказал Зима из угла, не открывая глаз. Он сидел на старом мате, прислонившись к стене. — Но ты держись. Универсам своих не бросает. Адидас сказал — значит, так и будет.

Ника кивнула. Внутри всё сжалось — от стыда, от лжи, от тяжести. Потому что она не была своей. Она была предателем. Шпионкой в стане врага.

И в один из вечеров она поняла то, что перевернуло всё.

Они сидели в подвале впятером — Вова, Турбо, Зима, Марат и Пальто. Ника убирала со стола. Разговор шёл о старых разборках.

— Помнишь того пацана с Хади Такташа? — спросил Зима, потягивая пиво. — Который перебежал к нам, а потом обратно захотел?

— Помню, — кивнул Вова. — Мы его не трогали. Сказали — иди, живи. Он же пацан совсем был.

— А его потом свои же и завалили, — добавил Пальто мрачно. — За предательство.

Ника замерла. Рука с тряпкой застыла в воздухе.

— А недавний? — спросил Марат, грызя сухарик. — Хлебов? Тот тоже своих?

— Хлебова не мы, — сказал Турбо. Голос спокойный, ровный. — Я вообще его не трогал. Мы с ним не сталкивались.

— Слышал, он дерзкий был, — сказал Вова. — Мог кому-то не то сказать. Мог и свои пришить. Но не наши. Точно.

— Точно, — подтвердил Зима. — Я проверял. Универсам не при делах.

Ника стояла как громом поражённая.

Не они.

Весь месяц она жила с мыслью, что убийца — здесь, рядом, пьёт чай из её кружки, смотрит на неё своими холодными глазами. А оказалось — нет.

Универсам не трогал Ярика.

Она дотерпела до конца вечера, улыбалась, кивала, делала вид, что ей всё равно. А когда Турбо проводил её до дома и ушёл — она рухнула на пол в прихожей и завыла в голос.

Не от облегчения.

От усталости.

Две жизни. Две правды. Две игры. Она больше не могла.

Утром Ника позвонила Радже.

— Мы встречаемся? — спросила она. — На пустыре. Через час. Один.

— Что случилось? — голос Раджи был встревоженным.

— Встретимся — расскажу.

Они стояли на пустыре, там же, где он учил её драться. Было холодно, ветер дул с реки, и Ника куталась в старую куртку Ярика.

— Универсам не трогал, — сказала она прямо. — Я слушала их две недели. Вова Адидас говорил про Ярика. Они не знают, кто его убил. И не они это.

Раджа молчал. Смотрел вдаль, на серое небо.

— Значит, кто-то другой, — сказал он наконец.

— Значит, — кивнула Ника. — И ещё... Раджа, я больше не могу. Тянуть две жизни. Лгать им. Лгать тебе. Я устала.

— Ты хочешь уйти от меня? — спросил Раджа. В его голосе не было обиды. Было понимание.

— Я хочу... я не знаю. Просто быть одной. На время. Понять, что дальше.

Раджа кивнул.

— Хорошо, — сказал он. — Я не буду тебя держать. Но помни: если что — я рядом. Всегда.

Ника кивнула, развернулась и пошла прочь. Она шла, не оглядываясь, и чувствовала, как тяжесть понемногу спадает с плеч. Она больше не шпионка. Она просто Ника. Женщина, потерявшая брата.

Она уже почти вышла с пустыря, когда услышала сзади шаги.

— Ника, — окликнул её Раджа. — Постой.

Она обернулась.

Он стоял в пяти шагах, бледный, серьёзный, с каким-то новым, странным выражением на лице.

— Я должен тебе кое-что сказать, — начал он медленно, будто подбирая слова. — Я не говорил раньше, потому что... боялся. За тебя. За него.

— Что? — сердце Ники пропустило удар. — Что такое, Раджа? Говори.

Он подошёл ближе. Взял её за руки. Посмотрел в глаза — прямо, без утайки.

— Ярик жив, Ника.

Мир снова остановился.

— ...Что? — выдохнула она. Голос сел, превратился в шёпот.

— Ярик жив, — повторил Раджа. — Его не убили. Тот труп в морге — не он. Я подменил документы. Спрятал его. Он в безопасности. Я ждал, когда ты будешь готова это услышать. Прости, что не сказал раньше.

Ника смотрела на него. Ветер трепал её волосы. Холод пробирал до костей.

А потом она рухнула на колени прямо в грязь и закричала.

Не от боли.

От невыносимого, невозможного, ослепительного счастья.