Куколка. | Турбо.

После той ночи в больнице Ника словно выключилась.

Она не помнила, как закончилась смена. Не помнила, как вышла из больницы. Не помнила, как шла по улице в темноту. Тело двигалось само — механически, на автомате. Ноги несли её туда, куда она не хотела возвращаться. В старую квартиру. Туда, где они жили с Яриком.

Она вошла в подъезд около одиннадцати вечера. Специально. Потому что знала — Турбо ждал её у больницы в семь. А она ушла чёрным ходом, через подвал, через какие-то ржавые трубы и разбитые окна. Как крыса. Как трусливая, жалкая крыса. Но ей было плевать.

Турбо она боялась сейчас больше, чем группировщиков в тёмных переулках.

Лестница пахла мочой, табаком и старостью. На площадке третьего этажа Ника остановилась. Достала ключи. Те самые, которые когда-то кинула в почтовый ящик. Они всё ещё были там — она проверила перед тем, как войти. Как будто что-то внутри знало, что она вернётся.

Дверь открылась с протяжным скрипом. Квартира встретила её запахом пыли, запустения и чего-то ещё — неуловимо родного. Ярика. Его дешёвый одеколон, которым он брызгался каждое утро. Его сигареты «Прима», которые он курил на кухне, открыв форточку. Его смех — громкий, мальчишеский, тот самый, за который она его вечно ругала.

Ника закрыла дверь. Прислонилась к ней лбом. И разревелась.

Не тихо, не в ладошку — в голос. Так, что, наверное, слышно было соседям. Она рухнула на пол в прихожей прямо в пальто, обняла колени и завыла. Как зверь, которого ранили и бросили умирать. Боль была физической — она разрывала грудную клетку изнутри, выкручивала рёбра, сжимала сердце ледяными пальцами.

— Ярик... — шептала она в пустоту. — Ярик, дурак... Ярик...

Она проплакала всю ночь.

Ника не ложилась в его кровать — не смогла. Не смогла зайти в его комнату. Сидела в прихожей, прижавшись спиной к холодной стене, и смотрела на дверь. Вспоминала. Каждую ссору. Каждое «проваливай». Каждое «да похуй на тебя». И каждое «прости, сестрёнка» — редкое, тихое, когда он возвращался под утро, ставил на стол шоколадку, которую украл для неё в ларьке, и виновато улыбался разбитыми губами.

— Прости, сестрёнка... — прошептала Ника в темноту.

Ответа не было.

К утру она превратилась в тень. Глаза опухли, лицо стало серым, губы потрескались. Но внутри — внутри что-то затвердело. Стало холодным и острым, как лезвие.

Похороны назначили на полдень.

Ника пришла на кладбище одна. В старом чёрном платье, которое носила ещё на похоронах бабушки. Волосы стянула в тугой пучок — чтобы не мешали. В руках — три гвоздики. Красные. Ярик любил красное.

На кладбище было многолюдно. Собрались почти все из «Хади Такташа». Раджа пришёл с пятью своими — молчаливые, в чёрном, без лишних слов. Принесли венки. Огромные, казённые, с лентами. Ника смотрела на них и не чувствовала ничего.

Раджа подошёл к ней, когда гроб уже опустили. Положил руку на плечо — бережно, осторожно.

— Ника, — сказал он тихо. — Мы собрали деньги. Для тебя. Все, кто мог. Там... — он кивнул в сторону, где стоял один из его парней с конвертом в руках, — прилично вышло. На первое время хватит.

Ника молчала.

— Ты не одна, — добавил Раджа. — Мы... я... поможем. Чем сможем. Ярик наш был. До конца.

Ника подняла на него глаза. Красные, сухие, чужие.

— Научи меня, — сказала она.

— Чего? — не понял Раджа.

— Драться. Стрелять. Защищать себя. Чтобы я могла... найти того, кто это сделал. И спросить у него лично.

Раджа смотрел на неё долго. В его глазах мелькнуло что-то — то ли жалость, то ли уважение, то ли страх.

— Ты уверена? — спросил он.

— Он был моим братом, Раджа. Единственным, кто у меня остался. Я дала клятву на могиле родителей — поднять его. Не получилось. Но найти того, кто его забрал — это я сделаю. Клянусь.

Раджа выдохнул. Посмотрел на небо — серое, низкое, февральское. Потом кивнул.

— Хорошо. Завтра в шесть утра. На пустыре за котельной. Никому ни слова.

— Никому, — согласилась Ника.

После похорон она поехала не домой — к Радже на базу.

Следующие три недели стали для Ники адом и перерождением одновременно.

Раджа оказался жёстким учителем. Без скидок на то, что она женщина. Без поблажек на то, что она плакала по ночам в подушку.

— Держи спину! — командовал он, стоя напротив неё на пустыре. Снег уже подтаял, земля чавкала под ногами. — Не закрывай лицо ладонями — бесполезно. Удар должен идти от плеча. Вес всего тела вкладывай. Ещё раз.

Ника заматывала кулаки бинтами — до кровавых мозолей. Падала на холодную землю. Вставала. Падала снова. Её тело превратилось в один сплошной синяк, но она не жаловалась.

Через неделю Раджа привёл её в подвал — стрельбище.

Пистолет оказался тяжелее, чем Ника думала. Она держала его двумя руками, как учили. Целилась в мишень — нарисованный на картоне силуэт человека.

— Забудь, что это бумага, — сказал Раджа за её спиной. — Представь, что перед тобой тот, кто убил Ярика. Дыши ровно. На выдохе жми на курок.

Ника выдохнула. Выстрелила. Попала в плечо.

— Хорошо, — кивнул Раджа. — Для первого раза — хорошо. Ещё.

Она стреляла до онемения пальцев. Потом снова дралась. Снова падала. Снова вставала.

Раджа был рядом всегда. Сидел с ней по вечерам, когда она не могла уснуть. Молчал, если она не хотела говорить. Отвечал на вопросы, если она спрашивала.

— Кто мог убить Ярика? — спросила она однажды. Сидели на заднем дворе его дома, пили чай из жестяных кружек. Было холодно, Ника куталась в старую куртку, которую дал ей Раджа — Ярикову, нашёл в квартире.

Раджа долго молчал. Крутил в пальцах сигарету, но не зажигал.

— Все, — сказал он наконец. — В нашей войне убить могут любые. «Универсам», «Разъезд» «Домбыт», «Грязь». И свои иногда — за неподчинение. Ярик был горячий, дерзкий. Мог слово не то сказать не тому человеку.

— А Турбо? — спросила Ника. Голос не дрогнул.

Раджа замер. Посмотрел на неё внимательно — прищурился.

— А Турбо при чём?

— Он знал, что Ярика убили, до того как мне сказали. Он... — Ника запнулась. — Он ведёт себя так, будто имеет на меня право. Будто я его вещь.

Раджа зажёг сигарету. Глубоко затянулся.

— Турбо — опасный, — сказал он медленно. — Очень. Если он ввязался — просто так не отпустит. Но убить твоего брата? Не знаю. У нас с ними война, да. Но добивать пацана, которого уже кто-то завалил — это не в его стиле. Он предпочитает смотреть в глаза.

— Ты не ответил, — сказала Ника.

— Потому что не знаю. — Раджа выпустил дым в темноту. — Но если хочешь узнать — есть способ.

— Какой?

— Залезь к нему в доверие. Стань ближе. Он сам тебе всё расскажет. Такие, как Турбо, любят хвастаться. Особенно перед теми, кому доверяют.

Ника сжала кружку так, что побелели пальцы.

— Ты предлагаешь мне подружиться с убийцей?

— Я предлагаю тебе узнать правду. А правда, Ника, иногда прячется в самых тёмных местах. И чтобы до неё добраться, нужно зайти в эти места самой.

Ника не спала всю ночь.

К утру она приняла решение.

Она больше не убегала от Турбо. Не пряталась. Не уходила чёрными ходами.

Она решила наладить с ним связь.

Если Турбо убил Ярика — она узнает. Если нет — она узнает, кто. Но для этого нужно стать той, кого он не заподозрит. Не жертвой. Не истеричкой. Не тем человеком, который боится его до дрожи в коленях.

Нужно стать своей.

Легко сказать.

Вечером ника пошла в сторону квартиры бабушки. Осталась там, знала что Турбо на утро будет под подъездом. Ника готовила весь план. Доверие, правда, убить? А если не он? Чем поможет?

На следующее утро Ника собралась, затянула волосы в хвост, надела джинсы, свитер — и пошла в больницу. Не чёрным ходом. Через главный вход. В семь утра.

Турбо стоял на крыльце. Курил. Ждал.

Увидел её — прищурился.

— Давно тебя тут не были, куколка.

— Извини, — сказала Ника ровно. — Была не в себе последние дни.

Турбо молчал. Смотрел на неё — цепко, тяжело. Искал подвох.

— Сегодня проводишь? — спросила Ника первая.

Турбо медленно улыбнулся. Нехорошо. Собственнически.

— Ты что, смирилась наконец? — спросил он, делая шаг к ней.

— Я устала бороться, — ответила Ника. Врала она плохо, но сейчас — сейчас её голос звучал почти убедительно. Почти. — У меня никого нет. Ты это знаешь. И ты же сам сказал — я теперь под тобой. Значит... значит, будь что будет.

Турбо наклонил голову. Посмотрел на неё долгим, изучающим взглядом. Потом взял за подбородок — так же, как тогда. Больно. Властно.

— Я не верю тебе, — сказал он тихо. — Но посмотрю. Если ты решила играть — играй, куколка. Только знай: я всегда выигрываю.

Ника посмотрела ему в глаза. Не отвела взгляд. Не сжалась.

— Я ничего не решала, — сказала она спокойно. — Просто хочу жить.

Турбо усмехнулся. Отпустил её лицо.

— Ладно. Пошли. Провожу. И сегодня — без фокусов. Поняла?

— Поняла, — кивнула Ника.

Они пошли по заснеженной улице. Впереди — Турбо, сзади — двое его парней. Ника смотрела на его широкую спину, на его руки, сжатые в карманах. Думала о том, что эти руки, возможно, держали камень или трубу, которой убили её брата.

Но внутри её горел холодный, ровный огонь. Она шла за ним, считая шаги, и знала — это только начало.

Она узнает правду.

Даже если эта правда убьёт её.