Куколка. | Турбо.

Утром Ника проснулась от того, что кто-то настойчиво и громко стучал в дверь.

Семь утра. Она не выспалась, голова гудела и раскалывалась после вчерашнего, повязка сбилась набок. За окном ещё было темно — февральское утро не спешило дарить свет, и казалось, что весь город замер в этом липком, холодном полумраке.

— Открывай, куколка. Я знаю, что ты там. Не заставляй меня ждать.

Турбо. Этот голос — низкий, тягучий, с лёгкой хрипотцой — Ника уже начала узнавать из тысячи. Ника замерла на пару секунд у двери, прижала ладонь к груди, пытаясь унять бешено колотящееся сердце. Потом, тяжело вздохнув, повернула замок.

На пороге стоял он — в той же чёрной кофте, рукава закатаны до локтей, на предплечье темнеет татуировка. В зубах — сигарета, дым тянется вверх, смешиваясь с морозным паром изо рта. Глаза — холодные, внимательные, цепкие. Он смотрел на неё так, будто имел полное право стоять здесь в семь утра. Будто она сама, сама того не зная, уже подписала какой-то невидимый договор, по которому это место отныне принадлежало ему.

— Ты серьёзно? — хрипло спросила Ника. Голос сел после ночи, а в горле стоял противный металлический привкус. — В семь утра, Турбо? Ты... ты с ума сошёл?

— Я всегда серьёзный, — ответил он спокойно, даже лениво. Сделал глубокую затяжку, выпустил дым ей в лицо. Ника закашлялась, отвернулась, а он усмехнулся — коротко, без тепла. — Собирайся. На работу пора. У тебя смена в восемь, а идти пешком минут двадцать. Я посчитал.

— У меня отгул... я брала отгул, Светлана Михайловна разрешила, у меня голова...

— Кончился твой отгул, — перебил Турбо. Голос стал жёстче, в нём прорезались металлические нотки. — Я звонил в больницу вчера вечером. Сказали — выходишь сегодня. Я проверял, куколка. Всё проверяю. Ты должна была это уже понять.

Ника хотела возмутиться, открыла рот, чтобы выдать что-то резкое, колкое — но Турбо уже зашёл в прихожую, не спрашивая разрешения, скинул куртку на вешалку (его куртка висела теперь рядом с её старым пальто, и это почему-то выглядело пугающе правильно, как будто так и должно быть) и направился на кухню. Как к себе домой. Сел на тот самый табурет, на котором сидел вчера, закурил новую сигарету в форточку, и молча ждал. Нога закинута на ногу. Пальцы барабанят по столу.

— Ты меня караулишь, что ли? — спросила Ника, натягивая джинсы в спальне. Голос у неё дрожал, хотя она старалась держать себя в руках. — Следишь за мной? Как... как собачку на поводке водишь?

— Караулю, — ответил он спокойно, не оборачиваясь. Только дым выпустил в форточку — длинно, медленно. — Пока не разберусь, кто за тобой ходит по ночам. А после... посмотрим. Может, и дальше буду караулить. Мне не трудно.

— А с какой это стати? — Ника вышла из спальни, застёгивая пуговицы на свитере. Трясущимися руками поправила воротник. — С какой такой стати ты, прости господи, чужой человек, будешь за мной караулить?

Турбо медленно повернул голову. Посмотрел на неё — так, что Нике захотелось сделать шаг назад. Но она не сделала. Стояла, сжав кулаки.

— Чужой? — переспросил он тихо. Встал с табурета, сделал шаг к ней. Ещё шаг. Остановился в полуметре. — Я за тобой, куколка, уже почти год слежу. Ты думала, тебе казалось? Думала, паранойя? Нет.

Ника замерла. Воздух вышибло из лёгких.

— Что?..

— Я знаю, где ты живёшь. Где работаешь. В какой магазин ходишь за сигаретами. Какие вишнёвые любишь, потому что только их и берёшь. — Он говорил медленно, растягивая слова, будто смаковал каждое. — Знаю, что твой брат — хадишевский, что ты с ним ругалась в ночь перед тем, как переехала. Знаю, что ты спишь на левом боку и иногда разговариваешь во сне. Не всегда разберу, но иногда — да.

— Ты... ты больной! — выдохнула Ника. Голос сорвался на шёпот. По спине побежали мурашки — от затылка до самых пяток. — Ты следил за мной год?! Ты... ты псих! Это... это ненормально!

— Ненормально? — Турбо усмехнулся, но глаза остались холодными, как лёд на февральской дороге. — А что, по-твоему, нормально? Жить одной в городе, где девушку могут украсть и изнасиловать в любом подъезде? Где каждый второй — мразь, которая на куски порежет за пачку сигарет? Я видел, как ты бегаешь по ночам, оглядываясь. Видел, как ты боишься. И знаешь что? Ты правильно боишься. Потому что за тобой ходили. Не я — другие. И я их убрал.

— Убрал? — Ника попятилась, упёрлась спиной в стену. — Что значит «убрал»?

— То и значит, — сказал Турбо буднично. Отошёл к окну, закурил снова. — Три человека. Двое из «Тяп-Ляпа», один — левый, вообще без понятия, чей был. Шли за тобой от метро до дома. Я их... попросил больше не появляться.

Он повернулся к ней, и в свете мутного утра Ника увидела его лицо. Без злобы. Без жестокости. Спокойное, как у человека, который говорит, что вынес мусор или сходил за хлебом.

— Они не появятся, куколка. Обещаю.

Ника молчала. В голове шумело, пульсировало, сердце колотилось где-то в горле. Она не знала, что страшнее — то, что за ней следили чужие, или то, что этот чужой следил за ней год и считал, что имеет право её «защищать».

— Мне... мне надо собраться, — выдавила она наконец. — Выйди, пожалуйста. Я сейчас.

Турбо кивнул. Вышел в прихожую, надел куртку. Ждал молча.

---

Через десять минут они вышли на улицу.

Шли молча. Утро было серым, холодным, снег скрипел под ногами с мерзким, противным звуком, будто кто-то хрустел костями. Турбо шёл чуть впереди, на полшага, будто прикрывая её собой — широкой спиной, развёрнутыми плечами. Ника шла за ним, сжав в кармане пальто ключи. Они впивались в ладонь, и это помогало не разреветься.

Она заметила — двое его парней шли сзади, метрах в двадцати. Серега и какой-то новый, которого Ника не узнала. Не отсвечивали, но были. Всегда были.

У больницы Турбо остановился. Повернулся к ней, взял за подбородок — жест собственнический, хозяйский. Заглянул в глаза.

— Я зайду с тобой.

— Зачем? — Ника нахмурилась. От его пальцев на скуле осталось жжение. — Ты что, каждый мой шаг теперь контролировать будешь? В туалет за мной пойдёшь?

— Проверить, как ты там, — ответил он, пропуская её слова мимо ушей. — И вообще — я же сказал. Ты теперь подо мной, куколка. Не я это придумал. Сама легла под меня, когда на моём льду голову разбила. Такие дела.

Ника хотела огрызнуться, сказать что-то едкое, но сил не было. Внутри всё замерло в тяжёлом, тоскливом ожидании. Что-то должно было случиться. Она чувствовала это нутром — липкое, холодное предчувствие беды.

— Ладно. Иди, — выдохнула она и зашла внутрь.

В холле было пусто. Только утренняя смена переодевалась в раздевалке, и пахло хлоркой, хозяйственным мылом и чем-то ещё — больничным, тоскливым, застревающим в горле. Турбо шёл за ней, и его присутствие чувствовалось спиной — тяжёлое, неотступное, как камень на шее.

Она зашла в ординаторскую. Наташа уже была там — сидела за столом, сжавшись в комок, бледная, с красными заплаканными глазами. Увидела Нику — и лицо у неё дрогнуло, губы задрожали, и она закрыла рот ладонью, будто пыталась удержать вырывающийся наружу всхлип.

— Ника... — голос Наташи сел, прохрипел, как у старой старухи. — Ника, ты... садись, пожалуйста. Садись.

Ника замерла посреди комнаты. Сердце ухнуло куда-то вниз, в пятки.

— Наташ? Что случилось? Ты чего плачешь? Ты меня пугаешь.

— Сядь, — повторила Наташа твёрже, с нажимом. Кивнула на лавку у стены — ту самую, на которой Ника вчера сидела, когда у неё кружилась голова. — Пожалуйста. Сядь, Ника. Прошу тебя.

Ника села. Колени подкосились сами. В ушах зашумело, в висках застучало — гулко, больно, в такт сердцу. Турбо стоял в дверях, скрестив руки на груди. Лица его Ника не видела — он стоял в полумраке коридора, и только окурок сигареты тлел в пальцах, как маленький красный глаз.

— Наташа? — голос Ники дрогнул. — Говори. Что бы ни было — говори.

Наташа взяла её за руки. Ладони у неё были ледяные и влажные, пальцы дрожали. Она сжала руки Ники так сильно, что побелели костяшки.

— Ника... — выдохнула Наташа. — Вчера вечером... Я не знаю, как тебе это сказать. Я... мы с утра не знали, кому звонить. У тебя телефон не отвечал, я прибежала пораньше, думала — может, ты уже здесь...

— Наташа! — Ника повысила голос. — Говори, блять, нормально! Что случилось?!

Наташа подняла на неё глаза — красные, опухшие, полные слёз. Сделала глубокий, судорожный вдох.

— Ярика убили. Вчера вечером, Ника. Твоего Ярика.

Мир не рухнул.

Мир просто исчез.

Ника слышала эти слова, но они не доходили. Как сквозь толщу воды. Как если кричать под подушкой — звук есть, а смысла нет. Она смотрела на Наташу, видела, как шевелятся её губы, как текут слёзы по щекам — но не понимала.

— Что? — переспросила она шёпотом. — Что ты сказала?

— Ярика убили. Твоего брата, Ника. Нашли вчера у котельной на Хади Такташа. В одиннадцать вечера... — Наташа всхлипнула, вытерла нос тыльной стороной ладони. — С пробитой головой, Ника. Всю голову... Всю голову ему разбили. Как тому мальчишке. Как Мишке Тилькину. Та же... та же картина.

Ника не плакала.

Она смотрела в одну точку — на старый, выцветший линолеум, на потёкшую краску на стене, на трещину в плинтусе, в которую уже много лет никто не забивал. Где-то далеко, глубоко внутри, что-то треснуло, раскололось, разлетелось на мелкие осколки. Но наружу это не прорвалось.

— Кто? — спросила она тихо. Голос стал чужим — плоским, мёртвым. — Кто это сделал?

Наташа молчала. Потом покачала головой — медленно, тяжело.

— Никто не знает, Ника... Милиция приезжала, сказали — группировочные разборки. Там... следствие идёт, экспертиза... сказали, найдут, но...

— Кто именно? — Ника подняла глаза. В них не было слёз. Не было боли. Было что-то другое — пустота, холод и ледяная, бешеная решимость. — Наташа, ты работаешь в приёмном покое. Ты видела, кто его привёз. Кто добил. Кто это был? Ты видела лица?

— Ника, я не могу...

— Наташа! — Ника вскочила на ноги. Голос сорвался на крик. — Ты видела или нет?!

Наташа разрыдалась в голос, закрыла лицо руками, затряслась всем телом.

— Восемнадцать ударов... — завыла она сквозь слёзы. — Тяжёлым... по голове. Череп в хлам, Ника... в хлам! Три удара уже мёртвому... Три! Кто-то хотел, чтобы он точно не выжил... Чтобы ни один шанс... Это не просто разборки, Ника... Это... это казнь...

Ника медленно, очень медленно повернула голову в сторону двери.

Турбо стоял там же. В том же положении. Руки скрещены на груди. Лица не разобрать — он стоял в тени, и только окурок догорал между пальцев. Но Ника вдруг поняла, кожей, нутром, каждой клеткой — он не двигается. Вообще не двигается. Даже не дышит. Стоит как изваяние, как каменный истукан.

— Ты знал, — сказала она тихо. Не спросила — сказала.

Турбо молчал.

— Я тебя спрашиваю, Турбо. — Ника сделала шаг к нему. — Ты знал, что убили моего брата? Ты знал это, когда стучался ко мне в семь утра? Когда вёл меня за ручку на работу, как маленькую? Когда следил за мной год, мать твою?!

— Знал, — сказал он ровно. Голос без единой эмоции.

— И не сказал мне?! — Ника уже не кричала — она рычала. — Ты... ты мразь! Ты знал, что моего брата убили, и ты пришёл ко мне утром и ни слова?! Ты завтракать со мной сел?! Свои планы строил?!

— Ты должна была узнать от своих, — ответил Турбо тем же спокойным, ледяным тоном. — Не от меня. Не моя это роль — такие новости приносить.

— От своих?! — Ника подлетела к нему вплотную. Всё тело трясло — от злости, от горя, от невыносимой, жгучей боли, которая наконец прорывалась наружу. — Нет у меня уже своих, понял?! Совсем нет! Родители в машине сгорели, когда мне шестнадцать было! Бабушка от инсульта умерла, когда мне восемнадцать стукнуло! Брата убили — и ты стоишь тут и говоришь про «своих»?! Какие свои, а?! Кто мои? Ты? Ты мой, да?!

Она подошла к нему вплотную, почти касаясь грудью его груди. Пальцы сжались в кулаки так, что ногти впились в ладони до крови. Слёзы наконец потекли — горячие, злые, невыносимые.

— Ты поэтому провожал меня сегодня? — голос дрожал, рвался на куски. — Чтобы я не сбежала? Чтобы я пришла на работу, и мне здесь сказали? Чтобы ты посмотрел на мою реакцию? Скажи мне, блять, ответь!

Турбо резко выпрямился, оттолкнулся плечом от косяка. Встал над ней — высокий, чёрный, страшный в этом полумраке. Глаза — щели, в них не прочитать ничего.

— Тихо, — сказал он глухо. — Успокойся. Не кричи. Ты в больнице.

— Не смей мне говорить «успокойся»! — Ника уже не контролировала голос. Кричала так, что, наверное, слышно было во всём коридоре. — Не смей! Я не знаю, кто убил моего брата, но клянусь, чем мать родную клянусь — я найду эту мразь! Я найду того, кто это сделал! Я по головам пройду, но найду!

— И что? — перебил Турбо. Голос ледяной — такой холодный, что у Ники по коже побежали мурашки. Он сказал это так тихо, что это было страшнее любого крика. — Ты, маленькая медсестра, пойдёшь на группировку с перекисью водорода? Убьёшь их ваткой, куколка? По головам пройдёшь? Чем — шприцем? Сядь.

— Не смей! — зарыдала Ника, но это были уже не крики — это были всхлипы, истерика, выворачивающая наизнанку. — Ты не имеешь права! Ты никто! Ты просто... просто чужой человек, который за мной следил год, как псих! Ты мне никто!

Турбо схватил её за плечи. Резко, больно, пальцами впился в ключицы. Развернул и усадил на лавку — так, что Ника охнула от удара. Не сильно, но собственнически. Жёстко.

— Слушай меня сюда, — сказал он, наклоняясь к самому её лицу. Голос — шёпот, но такой, что кровь стынет в жилах. — Ты сейчас сядешь и замолчишь. Потому что если ты будешь искать — тебя убьют. Ясно тебе? Не твоего брата по голове — тебя. Маленькую, глупую, дерзкую медсестричку, которая не знает своего места. Ты поняла, что я тебе говорю?

Ника смотрела в его глаза снизу вверх — затравленно, испуганно, с ненавистью и с чем-то ещё, чему она не могла дать имя. Глаза у него были чёрные. Абсолютно чёрные. И в них не было ничего — ни жалости, ни сомнения, ни сочувствия. Только холодная, безжалостная уверенность.

— Ты знаешь, кто это сделал, — прошептала она. — Ты знаешь. Скажи мне.

Турбо молчал долгих пять секунд. Потом выпрямился, отпустил её плечи. Поправил свою кофту.

— Нет.

— Турбо...

— Я сказал — нет, куколка. — Он отвернулся к окну, закурил новую сигарету от старой. Руки не дрожали. Вообще ничего не дрожало. — Похорони брата. Забудь, откуда он был. Живи дальше. Это единственный способ не закончить, как он.

Ника смотрела на его спину — широкую, напряжённую, абсолютно чужую. И в голове у неё что-то щёлкнуло.

Она вдруг поняла. Не знала — но поняла.

Не факты, нет. Не доказательства. Что-то другое — то, что женщина чувствует, когда правда лежит прямо перед ней, но не хочет в неё верить.

— Ты... — начала она и замолчала.

Турбо обернулся. Посмотрел на неё через плечо.

— Что?

— Ничего, — сказала Ника тихо. Отвела глаза.

Он стоял так ещё секунду, потом развернулся и пошёл к выходу. В дверях остановился. Не обернулся.

— Вечером заберу, как и обещал, — бросил через плечо. — В семь. Во дворе. Не опаздывай.

— А если я не выйду? — спросила Ника в пустоту.

— Выйдешь, — донеслось уже из коридора. — Куда ты денешься, куколка.

И он ушёл.

Ника осталась сидеть на лавке. Наташа рыдала в углу, прижимая к лицу мокрый носовой платок. А Ника смотрела на дверь, за которой скрылся Турбо, и в голове у неё набатом билась одна мысль:

«Он знает. Он точно знает. Или... или это он сам».

Она не знала, что страшнее. Но клятву, данную себе на могиле родителей — найти убийцу брата — она не нарушит.

Даже если убийца — тот, кто клянётся её защищать.