Часть 3
ника вернулась домой к вечеру. брат в больнице.. после написала на листке, что уходит. уезжает. собрала все нужные вещи, закрыла дверь, кинула ключи в почтовый ящик.
ника давно хотела уехать, но теперь приняла решение. переехала в квартиру бабушки. до ночи убиралась там, до больницы ближе. во дворе хоккейное поле.. словно мирная территория.
ника взяла отгул на работе, ссылаясь на плохое самочувствие. дни летели один за другим. словно стало свободнее дышать. чувство что за ней следят прекратились, ника вправду стала думать что стало легче.
конец февраля, ника уже две недели живет здесь, вечером вышла в ближайший магазин за пачкой сигарет. нашла ларек, купила вишневые сигареты. пошла до дома, вновь чувство слежки. обернулась, за ней шли двое мужчин.
— эй красавица! развлечься не хочешь? — крикнул один из парней, а ника ускорила шаг. они тоже. после заметила вдалеке еще парней. ника уже трижды считала что это конец, кинулась бежать. — красивая ну че ты бежишь?
— стоять! — крикнул один из парней, что были впереди ники. ника узнала сразу голос, турбо вроде. недалеко ника смогла уйти, после вновь рванула вперед. не смотрела куда бежит, резко поскользнулась на льду и сильно ударилась головой об лед. — блять. — вновь крикнул тот турбо, видя как ника наебнулась на льду. после подошел, в темноте разглядел её лицо. ника. — пацаны, хадившеская у нас тут! — крикнул турбо, помогая нике встать. - че следишь да?
— я не хадишевская.. —едва выговорила ника слова, голова сильно болела. после коснулась рукой затылка. теплое и мокрое, ника посмотрела на ладонь. кровь. голову разбила.
— не хадишевская? разве не ты с раджей встречаешься, а? -вновь начал нести хуйню турбо, а после сам посмотрел на ладонь ники. — бля, ты голову разбила?! — турбо схватил нику руками за лицо, а после под фонарь направил её голову.—ахереть..
—я не встречаюсь с раджей, мы с ним знакомы просто. у меня брат младший оттуда, но я переехала от него. из-за постоянных скандалов. - ответила ника, пока турбо разглядывал её голову. — отпусти, мне домой надо.
— мы проведём, да пацаны? — те лишь хором согласились, ника мялась.. она не хотела идти с незнакомыми парнями.
шли парни сзади, ника спереди около турбо. ника шла молча, голова гудела и шла кругом. парни ржали с чего-то все время. ника шла молчала.
— куколка, ты че молчишь то? — спросил турбо, смотря на нику.
— Хочу и молчу, какая тебе разница? — Ника говорила ровно, но голос чуть дрожал от усталости и боли в разбитой голове. — И почему «куколка»? Я тебе не игрушка.
— А потому что, — Турбо усмехнулся краем губ, даже не повернув головы. Он шёл рядом, чуть впереди, будто прикрывая её собой от ветра и темноты. — Ты похожа на ту, которую могут разбить. Нечаянно. Или специально. А мне битые игрушки не нравятся. Никогда не нравились. Так что не спорь.
Ника промолчала. В висках стучало так, что каждый шаг отдавался в затылке тупой волной. Кровь на ладони уже засохла, но голова горела и плыла. Она почти не смотрела под ноги — просто шла, стараясь не упасть снова. Парни сзади переговаривались, иногда ржали над чем-то своим, но Ника не вслушивалась. Она не понимала, почему этот парень вообще решил её провожать. Почему не бросил там, на льду, как бросили бы другие. И главное — почему внутри, глубоко, где-то под рёбрами, рядом с холодом и страхом, вдруг стало почти спокойно.
Они остановились у её подъезда. Старая хрущёвка с облупившейся краской на дверях, двор без единого фонаря, только луна тускло отражалась в грязных лужах, прихваченных тонким льдом. Турбо кивнул своим — те молча остались у угла, закурили, прислонившись к стене, не отсвечивают, но наготове. Ника заметила, как один из них поправил что-то под курткой. Тяжёлое.
— На каком этаже? — спросил Турбо буднично, будто собирался заходить на чай. Ника даже растерялась от такой простоты.
— Не надо. Я сама дойду, — ответила она, сжав ключи в кармане.
— Я не спрашивал «надо или не надо», куколка. — Он повернулся к ней, и в темноте блеснули его глаза. — Я спросил — на каком.
Ровно, спокойно. Как будто объяснял что-то очевидное ребёнку, который ещё не понял правил игры. И Ника вдруг осознала: он не злится. Он вообще не показывает эмоций. Но в его голосе не было и намёка на то, что можно отказаться.
Она подняла на него глаза. В темноте его лица почти не разглядеть — только острые скулы, твёрдый подбородок, впалые щёки и тот самый холодный блеск из-под полуопущенных век. Он не был зол. Он был решителен. И от этого становилось не по себе до дрожи в коленях.
— Третий. Квартира семнадцать, — выдохнула она, понимая, что спорить бесполезно. И сама удивилась тому, как легко сказала это чужому парню из группировки, который ещё полчаса назад казался угрозой.
Турбо кивнул, пропустил её вперёд. В подъезде воняло сыростью, прелыми половицами, кошками и чем-то кислым. Лампочка давно не горела — кто-то выкрутил, а менять никто не собирался. Ступеньки скрипели под ногами. Он шёл за ней, почти касаясь спины, и Ника чувствовала его присутствие всем телом — каждой клеткой, каждым нервом. От него пахло табаком, морозным воздухом и чем-то ещё — железом, опасностью и, может быть, старой кожей куртки. Она слышала его дыхание. Ровное, спокойное. Как у человека, который никогда никуда не спешит, потому что всё равно всё успеет.
Она открыла дверь ключом, зашла в прихожую. Не включала свет — только тусклый уличный фонарь пробивался через грязное окно на лестничной клетке, выхватывая из темноты силуэты: старый шкаф, порванные сапоги у порога, чью-то забытую шапку на батарее.
— Всё, довёл. Спасибо, — сказала она, не оборачиваясь. Стояла спиной и чувствовала, как он не уходит.
— Дай аптечку.
— Что? — Ника наконец повернулась. Он стоял в дверях, перекрывая выход.
— Я сказал: дай аптечку. — Голос не изменился. — У тебя голова разбита. Или ты забыла? Или думаешь, если не смотреть в зеркало, то рана сама затянется?
Ника замерла на несколько секунд, глядя на него. Потом молча прошла в ванную, достала из шкафчика старую аптечку — бинт, вату, перекись водорода, зелёнку, йод. Всё, что осталось от бабушки. Турбо уже стоял в дверях ванной — снял куртку, повесил на крючок, остался в чёрной кофте с длинными рукавами. Рукава закатал до локтей. На правом предплечье Ника заметила татуировку — какую-то букву, может быть, «Т», но не разглядела.
— Садись, — кивнул он на табуретку в углу.
— Я сама могу.
— Я сказал — садись, — повторил он тем же ровным тоном. Ника села. Потому что вдруг поняла: спорить с ним — всё равно что пытаться сдвинуть стену.
Он взял её за подбородок — осторожно, но твёрдо, — повернул голову к тусклому свету из коридора. Пальцы у него были грубые, сбитые костяшки, шрамы на тыльной стороне ладони. Но движения — неожиданно мягкие, почти невесомые. Он молча смочил вату перекисью, промокнул рану на затылке, иногда цокал языком, но ничего не говорил. Ника сидела не дыша. Сердце колотилось где-то в горле, в висках пульсировало, но она не могла пошевелиться. Только чувствовала его дыхание у своего затылка — тёплое, ровное.
— Будешь шов накладывать? — спросила она тихо, чтобы хоть что-то сказать.
— Не надо, — ответил он, не отрываясь от дела. — Глубокая, но не страшная. Заживёт, если обрабатывать. Но шрам останется. Небольшой. Будешь помнить, как на льду не смотрела под ноги.
Он наложил повязку — аккуратно, туго, как учили когда-то в армии, — закрепил бинт пластырем. Ника почувствовала, как напряжение чуть отпустило. Потом он, не спросив разрешения, прошёл на кухню. Сел на табуретку напротив, достал сигарету, закурил, открыл форточку. Выпустил дым в ночь — тот быстро утянуло на улицу.
— Одна живёшь? — спросил он, глядя в окно. Не на неё.
— А это важно? — Ника стояла в дверях кухни, скрестив руки на груди. Защитная поза.
— Важно, — сказал он спокойно. Повернулся к ней, стряхнул пепел в пустую банку из-под консервов, которую заметил на подоконнике. — Потому что если одна — то дверь закрывай на два замка. И ещё стул под ручку клади. На всякий случай. Поняла?
— Я не маленькая, — ответила Ника с вызовом, хотя внутри что-то сжалось.
— Я вижу, что не маленькая. — Он выпустил дым в форточку, посмотрел на неё поверх сигареты долгим, тяжёлым взглядом. — Но глупая. Потому что убежать от хадишевских — это одно. А жить без защиты — это другое. Ты даже не знаешь, кто тебя пасёт по ночам. Кто стоит у твоего подъезда, когда ты спишь. Кто переписывает номера машин во дворе.
Ника вздрогнула. Мороз пробежал по спине, хотя в квартире было тепло.
— Ты... откуда знаешь? — спросила она едва слышно. Ей показалось, что голос принадлежит не ей.
Турбо усмехнулся — коротко, без радости. Но глаза остались холодными.
— Я много чего знаю, куколка. — Он наклонился вперёд, положил локти на стол. — Я за тобой не слежу. Не думай. Мне чужие бабы не нужны. Но тебя уже пасут. И ты даже не заметила. Слепые щенки и то больше видят.
Ника побледнела. Она думала, что чувство слежки прошло. Что здесь, в бабушкиной квартире, всё наконец стало тихо. Оказалось — нет. Просто те, кто следил, стали осторожнее. Или лучше прятались. Или же — она с ужасом подумала об этом — их стало больше.
— Зачем ты мне это говоришь? — спросила она тихо, почти шёпотом. И сама не поняла, откуда в голосе появилось столько уязвимости.
Турбо наклонился ещё ближе. Их разделяло всего полметра. От него пахло табаком, ментоловыми сигаретами и опасностью — той, которую не спутаешь ни с чем. Он смотрел ей прямо в глаза, не моргая.
— Потому что ты теперь подо мной, — сказал он тихо, почти ласково, но от этой ласковости стало ещё страшнее. — Сама не поняла, как? Упала на моём участке. Разбилась на моём льду. И теперь, куколка, ты — моя. — Он помолчал, давая словам осесть. — Не потому, что я так решил. А потому, что по-другому уже не будет. Слышишь? Не будет.
Ника замерла. Хотела сказать что-то резкое — про гордость, про свободу, про то, что она ничья, — но слова застряли в горле, как комья сухой земли. Она смотрела на него и не могла отвести взгляд. В его глазах не было пошлости, не было похоти — только холодная, абсолютная уверенность. Он не хотел её. Он принимал её как факт. Как вещь, которая теперь принадлежит ему по праву сильного.
Турбо встал, накинул куртку, проверил карманы. Направился к двери, и его шаги гулко отдавались в пустой прихожей. Уже в дверях обернулся. Половина лица в тени, только скула и угол рта.
— Завтра в семь. Выходи во двор. — Он выдержал паузу. — Не заставляй меня ждать. Я не люблю ждать, куколка. И я не объясняю дважды.
— А если не выйду? — спросила Ника, уже зная ответ.
— Выйдешь, — сказал он спокойно, как о погоде. — Потому что я сказал. И потому что ты умнее, чем хочешь казаться.
Он вышел. Дверь закрылась мягко — даже не хлопнула. Только щёлкнул замок.
Ника стояла в прихожей несколько минут, не двигаясь. Потом медленно закрыла дверь на оба замка. Поставила стул под ручку — как он сказал. Вернулась в комнату, села на пол, прислонилась спиной к горячей батарее и долго смотрела в потолок, прижимая ладонь к повязке на затылке.
«Ты — моя».
Она не знала, что это было — спасение или новый плен. Может быть, и то, и другое сразу.
Но одно Ника поняла точно. С этой минуты она больше не одна. И это пугало её сильнее, чем самое страшное одиночество. Потому что когда ты одна — ты отвечаешь только за себя. А когда ты чья-то — ты перестаёшь принадлежать себе.
Она просидела так до глубокой ночи, пока за окном не погасли последние огни. А потом тихо заплакала — первый раз за много месяцев. Не от страха. От бессилия.