Глухой туман
Этот месяц пролетел как в каком-то глухом тумане. Я почти не помню, что тогда происходило, какие дни сменяли друг друга и о чем вообще говорили вокруг люди. Смерть Макса оставила на каждом из нас огромный, кровавый отпечаток. Из тех, что очень долго затягиваются в броский, уродливый шрам, который потом ноет на погоду и всю жизнь напоминает о том, что случилось. Внутри просто всё выгорело. Осталась какая-то звенящая пустота, от которой закладывало уши.
Почти сразу после похорон я переехала к Лере. Квартира у нее была совсем небольшая, тесная, но вернуться к себе домой я просто физически не могла. Там всё напоминало о Максе. Стоило открыть дверь, и перед глазами вставал тот самый диван, на котором он с Серегой ночевал в мои самые трудные дни. Они тогда из комнаты не выходили, караулили меня, блин, пока я с ума сходила. А кухня? На нашей кухне мы еще три недели назад сидели, смеясь до боли в животе за кружкой горячего чая. Болтали обо всякой уличной ерунде, строили планы... А теперь там поселилась мертвая, удушающая тишина, в которой даже дышать было тяжело.
С родителями я остаться тоже не могла. Не хотела, чтобы они видели меня такой — потухшей, разбитой, с вечно дрожащими руками. Они, конечно, знали, что произошло, и сильно переживали. Но я не хотела, чтобы они лишний раз накручивали себя из-за моего состояния. Каждый раз, когда мама смотрела на меня с этой немой, разрывающей сердце жалостью, я заставляла себя улыбаться и врала, что все нормально. Что шторм прошел и все хорошо. Они верили, потому что им самим так было легче. А с Леры я не слезала просто потому, что она была единственной, кто помогал мне со всем этим справиться. Она не лезла в душу, не задавала вопросов, а просто молча сидела рядом на полу, пока меня трясло.
Но хуже, чем мне, было Сереге. Я его полностью понимаю. Потерять настолько родного человека, который был тебе как брат, это просто невозможно вынести. Внутри всё ломается безвозвратно. Я не единожды предлагала ему помощь, пыталась хоть как-то вытащить его из этой черноты. Вова даже разрешил ему пожить в старой квартире нашей погибшей тети, которая в свое время отдала это жилье нашей семье. Мы все понимали, что отпускать Серегу обратно в чужой город совершенно одного сейчас нельзя — он бы там просто пропал. Хотелось поддержать, быть рядом, но он наотрез отказался. Сказал, чтобы его не трогали, и попросил побыть в полном одиночестве. Видимо, ему так было проще справляться. Проще выть в пустые стены, где никто не видит его слабости.
Его иногда навещал Юра. Приезжал, проверял, живой ли вообще, а после заглядывал к нам и рассказывал мне и Лере, как там дела. Хорошего было мало. Серега начал пить. Много пить. Алкоголь не глушил боль, а только выворачивал ее наизнанку. Напиваясь, он до ужаса винил себя во всем, что случилось в том клубе, и клялся, что сам убьет Петю. Любой ценой, даже если ради этого придется отдать свою собственную жизнь. Юра, конечно, его останавливал, встряхивал, приводил в чувство. Мы все пытались до него достучаться. Ведь Макс навряд ли бы хотел, чтобы Серега вот так сдался, опустил руки и глупо пошел под пули ради слепой вендетты.
Марат тоже постоянно навещал и его, и меня. Он прибегал взмыленный, уставший, садился на табуретку у Леры и рассказывал, как идут дела у пацанов. Время летело бешено. Наш «Универсам» постепенно перерастал обычные уличные рамки. Это была уже не просто пацанская банда с коробки, а реальная криминальная компания со своими жесткими терками и взрослыми развалами. На коробке парней становилось все больше, коммерсы платили исправно, бизнес стал лучше работать, принося первые серьезные деньги. Улица жила своей жизнью, пока мы тут медленно сходили с ума от горя.
А Турбо... Валера был как тень. Напрямую он ко мне за весь этот месяц так ни разу и не пришел. Не переступил порог, не посмотрел в глаза после того нашего тяжелого разговора. Но я кожей чувствовала, что он где-то рядом. Что он караулит. Иногда у нас на кухне вдруг неожиданно появлялись свежие фрукты или дефицитные продукты, которые Лера навряд ли бы сама достала за те несчастные десять минут, пока она бегала в ближайший магазин за хлебом. Пару раз я замечала в коридоре у двери тяжелый запах его сигарет — он явно стоял на лестничной клетке, курил часами в кулак, слушая, тихо ли у нас в квартире. А однажды утром, выйдя на балкон, я увидела на подоконнике придавленную чистым речным камушком сложенную записку. Развернула, а там его размашистым, косым почерком было написано всего два слова: «Рысь, дыши». И от этой глупой бумажки в груди впервые за долгое время стало не так сильно давить. Он не лез, не навязывался, зная, как мне тяжело. Но давал понять: если что-то случится — он разнесет этот город, но до меня никого не допустит.
А Петя... Ну а что Петя. Я не хотела его видеть. Даже слышать его имя было тошно до физической рвоты. Он ведь до сих пор не знал о том, что я всё знаю. Не знал, что мне известна каждая деталь про его обман и про то, что это он, собственно, убил Макса. Точнее, нажал на курок руками своих ублюдков. Но он всё равно приезжал. Прикатывал к лериному подъезду на своей пижонской тачке, крутился под окнами, караулил. Я наотрез отказалась с ним лично видеться, заперлась в комнате и не выходила, даже когда он кулаками выбивал входную дверь. Тогда этот трус начал совать Лере деньги в коридоре. Мятые стодолларовые купюры, которые он пытался впихнуть ей в карманы куртки со слезами на глазах, лепеча что-то про «московские разборки» и про то, как он хочет меня защитить. Мерзость. Как там сейчас его жизнь, что он делает и с кем делит свои грязные миллионы — я не знаю. Никто из наших больше не узнавал про него, да и просто уже было некому. Макса нет, Серега на дне бутылки. Петя думал, что откупился, что засыпал чужую смерть зелеными бумажками, но он просто еще не понимал, что счет уже выставлен.
А я... Я просто заживо провалилась в эту бездонную, черную депрессию. Лера была рядом круглые сутки, пацаны тоже по очереди помогали, притаскивали какую-то еду, но всё это лишь поддерживало во мне жизнь. Чисто механически. Останься я в тот момент одна в пустой квартире, я бы точно исхудала до каких-то невероятных, прозрачных размеров, превратившись в скелет. Или же просто тихо забила бы себя собственными мыслями в каком-нибудь углу и там бы и пропала навсегда, окончательно сойдя с ума от вины. Дни тянулись серой резиной. Я заставляла себя делать вдох, потом выдох, заставляла глотать этот остывший лерин чай, совершенно не чувствуя его вкуса.
Сентябрь пролетел незаметно, и наступил октябрь. За окном теперь вовсю хозяйничала серая, унылая осень — деревья стояли в пестрых, полусгнивших цветных листьях, которые ветер безжалостно срывал и швырял под колеса редких машин. Начались вечные, затяжные дожди. Небо над Казанью с самого утра затягивало сплошной свинцовой коркой, из-за чего в комнате даже днем стоял полумрак. Из приоткрытой балконной двери тянуло сыростью и холодным, противным запахом мокрой тополиной коры. По дворам текли грязные лужи, в которых тонули серые пятиэтажки, а редкие прохожие кутались в свои болоньевые куртки, пряча лица от колючего, пронизывающего ветра. Город будто окончательно сдох вместе со мной.
Никакого просвета не было. Я так и не вышла из этого состояния, просто проваливалась в него все глубже и глубже. Дни слились в одну бесконечную, ледяную серую ленту. Мне было абсолютно плевать, какое сегодня число и день недели. Я могла часами лежать на диване у Леры, уставившись в одну точку на потолке, пока за окном шумел этот бесконечный дождь. Внутри была выжженная пустыня, где не осталось вообще никаких чувств, кроме тупой, изматывающей боли. Я превратилась в тень самой себя, которая двигалась чисто на автомате, просто чтобы Лера лишний раз не плакала, глядя на меня.
В один из таких серых, абсолютно ничем не отличающихся от других дней всё и поменялось. Это было утро очередного промозглого октября. Лера ушла на работу, оставив на столе чашку с остывшим чаем. Я сидела на полу в коридоре, прислонившись спиной к холодной стене, и тупо разглядывала свои кеды. За окном монотонно стучали капли по жестяному отливу, убаюкивая эту мою глухую тоску. И вдруг эту мертвую, удушающую тишину квартиры бесцеремонно оборвал резкий, пронзительный звон домашнего дискового телефона, стоявшего на тумбочке у зеркала. От этого неожиданного звука я даже вздрогнула — аппарат надрывался так бешено, словно на том конце провода случилось что-то страшное.
Телефон надрывался, не переставая. Звук резал уши, дребезжал в пустом коридоре, но я несколько минут просто сидела и смотрела на эту серую пластиковую коробку. Мне не хотелось брать трубку. Не хотелось ни с кем разговаривать, изображать живого человека и выдавливать из себя слова. Но телефон продолжал бешено звонить, словно тот, кто набрал номер, точно знал, что дома кто-то есть.
Я тяжело вздохнула, поднялась с холодного линолеума и сняла трубку, заранее приготовившись сказать, что Леры нет дома.
— Алло, Лерка? Привет, — в динамике раздался знакомый, бодрый голос Марата. На заднем плане у него что-то шумело, кажется, пацаны на коробке опять гоняли мяч, несмотря на лужи. — Слушай, я че звоню-то...
— Это я, Марат, — тихо перебила его я.
На том конце провода сразу воцарилась глухая, неловкая тишина. Шум улицы будто стал тише. Марат явно не ожидал, что трубку возьму именно я. Он вообще в последнее время старался лишний раз меня не тревожить, оберегал, как хрустальную. Я прямо кожей почувствовала, как он там, на другом конце города, замялся и запереминался с ноги на ногу в телефонной будке.
— Оу... Ринка. Привет, — его голос мгновенно растерял всю уличную бодрость, став тихим и каким-то виноватым. — А я думал, Лерка дома. Думал, она поднимет.
— Она на работе. Что-то хотел передать?
— Да не, особо ничего такого... — Марат нехотя потянул время, явно соображая, стоит ли мне вообще это говорить. Но деваться ему уже было некуда. — Короче, тут у Зимы днюха намечается. В субботу. Пацаны решили собраться у него на даче, посидеть чисто своим кругом, без лишних. Ну и Вова сказал Лерку позвать, чтоб девчонкам не скучно было, там еще пара девчат из ДК придут.
Он замолчал, тяжело вздохнул в трубку, а потом добавил совсем тихо, почти умоляюще:
— Ну и... Вова просил передать, что если Лерка тебя уговорит, то мы тебя очень ждем, Рин. Все ждут. Пацаны соскучились. Приезжай, а? Хватит уже в четырех стенах киснуть, тебе развеяться надо.
Я смотрела на обшарпанный угол коридора и молчала. Маратка сопел в трубку, преданно и преданно ждал, что я скажу. Зима... Вахит всегда был хорошим другом, надежным, как советский замок. Из тех пацанов, кто лишнего слова не скажет, но если надо — молча встанет спиной к спине и будет драться до последнего. Мы с ним всегда хорошо ладили. Помню, как в девяностом, еще до моего бегства, он тайно таскал мне из гаражей дефицитные запчасти для отцовского «Москвича» и никогда не просил ничего взамен.
Просто улыбался своей кривой улыбкой под козырьком кепки и говорил: «Для Рыси не жалко».
Мысли о том, чтобы проигнорировать его днюху, кололи изнутри глухой виной. Вахит не заслужил, чтобы я забила на его праздник. Но и сил выползать к людям, натягивать на лицо хоть какое-то подобие живой мимики, у меня по-прежнему не было. Какая, к черту, дача, когда внутри всё завалено бетонными плитами?
— Рин, ты тут? — тихо позвал Марат, решив, что связь оборвалась.
— Тут, — я сглотнула сухой комок в горле и поправила сползающую с плеча домашнюю кофту. — Я поняла тебя, Марат. Я передам Лере, как придет. Она сама тебе звякнет тогда.
— А ты? — в его голосе проскочила глухая надежда. — Сама-то подумаешь? Вова реально беспокоится. Да и Валера... Ладно, короче, передай Лерке. Ждем.
Он повесил трубку, а в ушах еще долго стояли короткие, противные гудки. Я медленно опустила руку с трубкой на рычаг. «И Валера...» — фраза Марата осталась висеть в сыром воздухе коридора. Значит, Турбо тоже там будет.
Столкнуться с ним лицом к лицу после месяца гробового молчания и этих его тайных записок на балконе казалось чем-то запредельно сложным. Назад дороги уже не было, туман медленно сгущался вокруг нас всех, и этот грядущий субботний выезд на дачу отчетливо пах предчувствием какого-то нового, неизбежного срыва.
После того как Марат повесил трубку, я еще долго стояла у тумбочки, тупо уставившись на серый пластиковый диск телефона. В голове наперебой крутились мысли. Казань, Универсам, коробка... Мой дом. Место, где я выросла, где знала каждую трещину на асфальте и каждый прокуренный подъезд. Я ведь так долго рвалась обратно, меня два года жрала эта вина за уезд, а теперь я сижу запертая в четырех стенах, боясь лишний раз нос на улицу высунуть. Боясь посмотреть в глаза тем, кто остался жив. Возвращаться в реальность было страшно, но мысль о Зиме, о Вове, о том, что пацаны до сих пор считают меня своей, несмотря на всю ту грязь, что на меня вылилась, понемногу ломала мой внутренний блок.
Из тяжелых раздумий меня вывел скрежет ключа в замочной скважине. Дверь отворилась, и в коридор, тяжело дыша, шагнула Лера. На улице, судя по всему, припустил настоящий ливень — капюшон её куртки полностью промок, а с подола стекали крупные капли прямо на линолеум. В руках она тащила два тяжелых пластиковых пакета, из которых аппетитно пахло чем-то копченым.
— Привет, Рин. Ну и погода там, сдувает к чертям, — Лера устало улыбнулась, ставя ношу на пол и стягивая мокрые сапоги.
— Привет. Откуда добро? — я кивнула на набитые пакеты.
Из одного бока недвусмысленно торчала палка дорогой финской сервелатной колбасы и банка импортного растворимого кофе. Для начала октября девяносто второго — богатство несусветное. Лерка на свою зарплату в жизни бы такое не потянула. Разве что с денег от Пети, который мог ее подкараулить у подъезда и сунуть свои деньги прямо ей в карман.
— Да так... — Лера отвела глаза, внезапно увлекшись расстегиванием молнии на куртке. — Возле магазина пацан один из младших ошивался. С коробки. Сказал, Валера велел передать, чтоб мы не голодали тут.
Я ничего не ответила, только молча вздохнула. Турбо. Опять он. Гордый, упрямый, а заботится так, словно я всё еще его девчонка, которой нужно таскать лучшие куски со сборов. В груди опять странно кольнуло.
— Марат звонил, — сказала я, помогая ей перетащить пакеты на кухню. — Просил тебе передать. У Зимы в субботу днюха, пацаны собираются на даче. Вова зовет тебя, ну и... меня тоже. Сказал, если ты меня уговоришь, то они будут рады.
Лера замерла с банкой кофе в руках, внимательно посмотрев на меня. На её лице промелькнуло понимание — она ведь этот месяц видела, в каком аду я живу. Медленно опустив банку на стол, она подошла ближе, мягко заглядывая мне в глаза.
— Ну понятно... — тихо протянула она, убирая мне за ухо выбившийся локон волос. — Ринка. Послушай меня. Надо ехать.
— Лер, да какая дача, ты чего? — я мотнула головой, пытаясь уйти от разговора. — Я там всех тупо тухляком своим заражу. Мне среди людей сейчас делать нечего. Не хочу портить Вахиту праздник своей рожей.
— Посмотри на себя, — Лера перехватила мои руки, и её ладони оказались удивительно теплыми. — Ты же заживо себя хоронишь. Макса не вернуть, Рин. Ему там уже всё равно, а тебе здесь жить надо. Ты думаешь, он хотел бы видеть, как Рысь, которую вся улица боялась и уважала, превратилась в призрак и чахнет в однушке? Пацаны — они же твоя семья. Вова, Маратка, Вахит... Они тебя вытащить хотят. Поехали, а? Посидим, свежим воздухом подышишь. Ради Зимы. Ради меня. Пожалуйста, Рин. Сколько можно в этой темноте сидеть?
Она говорила мягко, но в её голосе было столько упрямой силы, что моя глухая оборона окончательно дала трещину. Я посмотрела в окно, по которому хлестал октябрьский дождь, и вдруг поняла, что Лерка права. Если я останусь здесь еще хоть на неделю, стены этой квартиры меня просто раздавят.
Я стояла, уставившись на свои ладони, которые Лера продолжала сжимать в своих теплых руках. Внутри всё сопротивлялось, кричало, что нельзя, что рано, что я сломаюсь прямо там, посреди чужого веселья. Но Лерка не отступала. Она знала меня слишком хорошо, чтобы вот так просто сдаться и позволить мне дальше гнить в этом углу.
— Я не смогу, Лер, — выдохнула я, чувствуя, как к горлу подступает знакомый, горький комок. — Приеду туда, а перед глазами — папки эти, клуб, больница... И Макс. Я же каждую секунду буду думать, что это из-за меня его в сырую землю зарыли. Из-за моих разборок, понимаешь? Как я пацанам в глаза смотреть буду? Они там пить будут, смеяться, а у меня внутри... чернота одна.
— А ты думаешь, им легко? — Лера чуть сильнее сжала мои пальцы, заставляя поднять на неё глаза. — Вова с Маратом тоже Макса знали. Все пацаны из-за этой херни на ушах стоят, Универсам до сих пор гудит. Но они не закрылись от мира, Ринка. Они держатся друг за друга, потому что улица по-другому не выживает. И тебя они зовут не для того, чтобы ты там клоуном прыгала и веселилась через силу. Они просто хотят, чтобы ты была рядом. Своя среди своих. Помнишь, ты сама мне говорила, что казанские пацаны своих в беде не бросают? Так почему ты сейчас закрылась от них в этой коробке и не даешь им тебе помочь?
Она замолчала, тяжело переводя дыхание, и в этой тишине кухни было слышно только, как за окном яростно хлещет по стеклу октябрьский ливень. Лера смотрела на меня с такой отчаянной, искренней верой, что мне стало по-настоящему стыдно перед ней. Месяц. Целый месяц эта девчонка тащила меня на себе, терпела мои молчаливые истерики, караулила у дивана и не спала ночами, прислушиваясь к моему дыханию. Ради нее, ради Вахита, ради Маратки, который так неловко сопел в трубку, я просто обязана была сделать этот шаг. Выползти из берлоги. Начать заново учиться дышать.
— Ладно, — я глухо сглотнула, аккуратно высвобождая руки, и потянулась к пачке сигарет, лежавшей на столе. — Ладно, твоя взяла. Поедем. Только если я там окончательно затухну или сорвусь на кого-нибудь — мы сразу уезжаем. Договорились?
Лицо Леры мгновенно посветлело. На нем расплылась такая широкая, счастливая улыбка, какой я не видела у нее, кажется, целую вечность. Она шумно выдохнула, словно у нее с души свалился огромный камень, и согласно закивала головой.
— Договорились, Ринка! Всё ровно будет, обещаю. Я сейчас тогда Марату на коробку перезвоню из автомата, скажу, чтобы они нас ждали. Поужинаем давай, смотри, какую колбасу Валера прислал...
Она закрутилась по кухне, со стуком выставляя на стол тарелки и нож, а я прикурила сигарету и сделала глубокую затяжку, глядя в окно. В субботу мы едем на дачу. Назад дороги действительно уже не было. Туман в моей голове медленно, со скрипом, но начинал уступать место какому-то глухому, тревожному ожиданию.
___________________________________
Извините, что эта глава вышла немного коротковатой 🫣
Но именно благодаря этому я смогла глубже раскрыть чувства персонажей, сделать абзацы более наполненными и уже заложить основу для продолжения! Постараюсь дописать и выложить следующую часть уже завтра. Надеюсь, вам понравилась эта глава. И еще: я хочу сказать огромное спасибо тому, кто поддерживает каждую главу ❤️ Мне безумно приятно знать, что кому-то действительно интересна эта история, это очень вдохновляет!