Осколки в сердце
Мы летели по вечернему городу. Мимо мелькали серые хрущевки, уличные фонари и редкие прохожие, которые недовольно оборачивались на несущуюся машину. Серега крутил руль как безумный.
Когда мы вывернули на трассу, он дал по газам со всей дури. «Девятка» шла настолько быстро, что если бы менты нас заметили, то всё равно ни за что не догнали бы. Время тянулось мучительно медленно. До въезда в город оставалось еще минут тридцать, а стрелка спидометра уже бешено дрожала на отметке сто пятьдесят. Двигатель выл на максимуме, работая на пределе возможностей.
Всё это время в салоне висела глухая, мертвая тишина. Только рев мотора и резкие переключения передач резали воздух. Но вдруг из темноты бардачка пассажирского сиденья послышался странный звук. Это был резкий, тонкий писк — сухой и пластмассовый, похожий на пищание китайского тетриса.
— Это чё такое? Сломалось что-то? — поинтересовался Марат с переднего сиденья, оглядываясь по сторонам.
— Это пейджер, — коротко бросил Серега, не отводя взгляда от летящей навстречу ночной дороги. — В бардачке лежит. Достань черную такую коробочку пластиковую.
Марат округлил глаза от удивления, но лишних вопросов задавать не стал. В наше время такой дивный гаджет был огромной редкостью. В Казани о них только слышали, а найти такую штуку можно было либо на Западе, либо с очень маленькой вероятностью в Москве — у крутых коммерсантов, следователей или бандитов новой волны.
Мелкий быстро отщелкнул пластиковую крышку бардачка, порылся там и выудил маленькую черную коробочку. На узком электронном экранчике тускло подсвечивались зеленые цифры. Серега на секунду скосил глаза, в спешке стараясь не отвлекаться от вождения, чтобы на такой скорости не дай бог ни в кого не влететь. Внимательно вчитался в сообщение и хриплым, сорванным голосом буркнул:
— Походу Юра адрес скинул, — он откинул гаджет в сторону, прямо на торпеду, где маленькая коробочка тускло замигала зеленым огоньком. — Это в нашем городе. Третья центральная. Больница клиническая.
— Больница? — Марат подался вперед, едва не упираясь носом в спинку моего сиденья. — А Юрец чё там забыл? Навещает кого, или Сашка Лебедь там?
— Марат, ты совсем идиот или просто. притворяешься? — раздраженно выдохнула я, потирая переносицу. — Что он там ещё написал?
— «Дядя Макс занемог, срочно везите лекарства», — хрипло процитировал Серега текст с экрана, и его пальцы еще крепче сжали обод руля. — Юрка через оператора передавал, открытым текстом про огнестрел писать побоялся. Раз «занемог» и «срочно» — значит, Макса подстрелили. Прямо там, в городе. И дела совсем дрянь.
В салоне снова повисла эта давящая, свинцовая тишина. Марат сзади тихо выругался сквозь зубы. Моё волчье чутье внутри не просто зарычало — оно буквально выло от ужаса. Огромный, пуленепробиваемый Макс, который всегда казался бессмертным, сейчас лежал где-то там, на операционном столе в Третьей центральной. За сотни километров от нас, пока «девятка» только-только выжимала максимум на ночной трассе.
— Серег, жми, — тихо сказала я, глядя, как стрелка спидометра упорно держится на ста пятидесяти. — Главное — доехать. Доехать быстрее, чем Карась или его люди пронюхают, в какую палату Юрка его спрятал.
Машина с ревом неслась вперед, разрезая фарами глухую темноту междугороднего шоссе. Впереди были километры пустой дороги, а в голове — сплошной туман и страх за пацанов.
Дорога пролетела как в тумане. Все эти тридцать минут в салоне не было слышно ничего, кроме бешеного рева перегруженного двигателя и свиста ночного ветра за окнами. Никто не проронил ни слова. Каждый думал о своем, пока «девятка» выжимала из себя последние силы, пожирая километры асфальта на въезде в город.
Серега влетел на больничную улицу на полной скорости. Резина бешено взвизгнула, когда машина резко затормозила у ржавых ворот Третьей центральной. Фонари здесь горели через один, бросая длинные косые тени на разбитый тротуар и серые кирпичные стены клиники. Было тихо, по-больничному жутко.
Мы с Маратом одновременно дернули ручки дверей и выскочили на прохладный воздух. Серега даже не стал глушить мотор — просто бросил тачку у обочины и рванул следом за нами к главному входу.
Там, прямо на бетонных ступенях под тусклой дежурной лампочкой, сидела Саша. Она сжалась в комок, обхватив колени руками, и горько, навзрыд плакала, уткнувшись лицом в колени. Её плечи мелко дрожали. Рядом на бетоне валялась брошенная, пустая пачка из-под сигарет. Я никогда, даже в самые жесткие жигаленские разборки, не видела Сашку такой — сломанной, беззащитной, сорвавшейся на бабский плач. Вся её былая холодность и гордость просто испарились.
— Саш! — я взлетела по ступеням первой и упала перед ней на колени, хватая за холодные, трясущиеся плечи. — Сашка, очнись! Чё с Максом?! Где он?!
Саша вздрогнула, медленно подняла голову, и её заплаканные, опухшие глаза со страхом и надеждой уставились на меня. Лебедь судорожно глотнула воздух, размазывая тушь по бледным щекам трясущимися пальцами. Серега и Марат встали у нас за спинами, боясь даже вздохнуть.
— Риш... Там мясо было, — хрипло, давясь слезами, заговорила Сашка. — Макс днем поехал адрес один проверять, про который вы утром говорили. Какая-то заброшенная промзона, там людей вообще нет, глушь полная. Он там чё-то искал, вынюхивал... И его подкараулили. Сдали его, Рина! Сразу с двух стволов в упор шмалять начали.
Она схватила меня за забинтованную руку, сжимая пальцы до боли.
— Рядом, у железнодорожных путей, какой-то мужик местный обходчиком работал, пути проверял. Ну, стрелочник, короче. Услышал выстрелы, визг резины, затихарился в кустах. А когда тачка нападавших улетела, он выполз посмотреть — и наткнулся на Макса. Тот уже в луже крови лежал, едва дышал. Мужик перепугался до смерти, соображать начал, куда бежать. Телефонов-автоматов там нет, глухомань. А ближайшей людной точкой, до которой можно было долететь за пару минут, оказался мой клуб.
Саша всхлипнула, Серега сбоку сжал кулаки так, что кожа на костяшках побелела.
— Этот мужик прибежал в клуб бледный как покойник, орет охране на входе: «Ментов зовите, скорую, там челу на путях плохо, завалили кого-то!». Я в этот момент в холле стояла, услышала кипиш, у меня сердце сразу упало. Мы с парнями сорвались, побежали туда... Я прибегаю на эти чертовы пути, фонариком свечу — а там Макс. Наш Макс, Риш... Весь в крови, хрипит, земля под ним багровая. Мы его на руках в мою машину грузили, сюда везли на полной скорости. Юрка из автомата на пейджер Сереге скинул адрес, а сам внутрь побежал, врачей за шкирку трясти. Его сейчас оперируют, уже часа два как...
Саша снова уткнулась лицом в колени, и её плечи забились в глухих, измученных рыданиях.
Я медленно поднялась с колен. Внутри меня всё заледенело. Моё волчье чутье не обмануло — за Петеной ложью и безумием скрывался настоящий, кровавый беспредел Жигаленских, который теперь перекинулся на моих пацанов. Макс поехал на этот адрес из-за меня. И прямо сейчас за этими серыми дверями больницы хирурги пытались вытащить его с того света.
— Пошли внутрь, чё тут сидеть, — глухо бросил Серега, осторожно поднимая Сашку за локоть. Она послушно встала, всё еще всхлипывая и пряча лицо в ладонях.
Мы толкнули тяжелую дверь и вошли в вестибюль. Внутри пахло хлоркой, спиртом и застоявшейся больничной тоской. В девяносто втором году дежурное освещение в клиниках экономили — коридоры тонули в длинных, мрачных тенях, и только над постом медсестры уныло гудела одинокая лампа.
Марат шел чуть позади, внимательно оглядывая углы. На его лице больше не было дворовой веселости, мелкий мгновенно растерял весь свой задор, почувствовав запах реального, взрослого свинца. Казанская закалка заставляла его держать ухо востро даже в чужом городе.
Мы поднялись на второй этаж, к отделению хирургии. На железной кушетке у операционного блока, обхватив голову руками, сидел Юра. На его светлой куртке виднелись темные, уже подсохшие пятна — видать, помогал тащить Макса из машины. Услышав наши шаги, Юра резко вскинул голову. Глаза у него были дикие, залёгшие глубокими тенями.
— Приехали... — сиплым, сорванным голосом выдохнул он, поднимаясь нам навстречу. — Серег, Риш... Там... Врачи ничего не говорят. Лампочка горит и всё. Часа два уже его режут. Мужик этот, обходчик, сказал, что стреляли из автоматов. Максу две пули в живот прилетело и в плечо одна. Как он вообще до клиники дожил — я не знаю. Мужик кремень.
Серега молча подошел к стене, оперся о нее лбом и со всей дури ударил здоровым кулаком по крашеному кирпичу. Звук получился глухим и страшным.
— Кто, Юр? — я подошла к нему почти вплотную, заглядывая в пустые глаза. Мой голос сейчас напоминал рычание. — Кто Макса сдал? Кто на промзоне караулил? Карась? Или...
Юра отвел глаза, и по его бледному лицу покатилась крупная слеза. Он судорожно глотнул воздух, крепко вцепившись пальцами в свои колени.
— Петя это, — едва слышно, сорванным шепотом выдохнул Юра. — Риш, это Петя сделал. Он вчера, как от вас из гостиницы улетел, совсем с катушек слетел. Прибежал, орал, что Макс с Серегой против него копают, что они папку Михалыча вскрыли и Сашке слили. Петя сам нападавших на промзону навел. Сам... Вот такой он гандон, Риш.
В коридоре повисла оглушительная, мертвая тишина. У меня перед глазами пронеслась вся наша ложь в отеле, его дикие глаза, стопка денег и бархатная коробочка с холодным золотом. Тварь. Какая же дешевая, безумная тварь. Волчье чутье внутри не просто завыло — оно выжгло всё живое, оставляя только ледяную, чистую ярость.
Серега сзади глухо и страшно взвыл, сползая спиной по стене. Саша закрыла рот руками, сдерживая новый приступ рыданий. Марат стоял белый как полотно, сжав кулаки.
И в эту самую секунду щелкнул выключатель. Красная лампа над дверью операционного блока, которая горела все эти часы, медленно погасла.
Тяжелая железная дверь со скрипом отворилась. Из операционной вышел пожилой хирург. Зеленый халат на его груди был густо испачкан бурой кровью, марлевая маска бессильно висела на шее, а лицо казалось серым от дикой усталости. Он окинул нас тяжелым, понимающим взглядом и медленно снял резиновые перчатки, бросив их в лоток.
Мы все как один подорвались с мест, замирая перед ним.
— Доктор... Ну чё там? — Серега схватил врача за рукав халата, заглядывая в глаза с безумной надеждой. — Макс как? Мужик же кремень, вытащили?!
Хирург тяжело вздохнул, опустил голову и едва заметно качнул ей из стороны в сторону.
— Слишком много времени потеряли на путях, — тихо, глухо сказал врач. — Внутреннее кровотечение. Пули разворотили печень и крупную артерию. Мы сделали всё, что могли, сынок. Сердце два раза запускали, но... Организму просто не на чем было работать. Мне жаль. Смерть наступила три минуты назад. Сердце остановилось.
Слова доктора ударили по голове, как кувалда в подворотне. Огромный, пуленепробиваемый Макс, который прошел через все жигаленские бойни, который опекал меня как свою погибшую Светку и всегда прикрывал спину... Его больше не было. Сгорел на операционном столе в чужом городе из-за предательства трусливого маньяка.
Саша Лебедь без чувств осела прямо на руки Марату. Серега уткнулся лбом в холодный кафель стены, и его плечи забились в страшных, беззвучных рыданиях. А я просто стояла посреди этого темного больничного коридора, глядя на закрывшуюся дверь операционной. Бинты на руке ныли, ТТ в сумке казался неподъемным свинцом, а внутри меня медленно поднималась глухая, казанская Рысь, готовая рвать Жигаленских зубами до последнего человека.
Это был полный, оглушительный пиздец. Время в коридоре хирургии будто завязалось в грязный, кровавый узел, который затянули у нас на шеях.
Врач уже ушел, тихо прикрыв за собой дверь ординаторской, а мы так и остались стоять посреди этого кафельного ада. Лебедь трясло так, что зубы стучали со страшным сухим стуком. Марат кое-как удерживал её за плечи, сам бледный как стена, косясь на бурые пятна на полу. Казанский малолетка впервые видел, как ломаются взрослые, тертые бандиты, и его пацанский гонор испарился без следа.
Серега вдруг резко, с диким рыком, сорвался с места. Он подлетел к железной каталке, стоявшей у стены, и со всей дури пнул её ногой. Железо с грохотом отлетело в стену, выбивая куски известки.
— Тварь! Дешевка ебучая! — дурным, сорванным голосом заорал Серега на всю пустую больницу, хватаясь за голову. — Мы за него под пули лезли! Макс его от Михалыча вытаскивал! А этот гандон... этот черт его слил! Своими руками слил!
— Тихо ты, Серега, хорош орать! Ментов накличешь! — Юра попытался схватить его за куртку, но Серега со злостью оттолкнул его, едва не сбив с ног.
Из кармана Сереги на пол выпала та самая пачка денег, которую они забрали из отеля. Купюры веером разлетелись по заплеванному кафелю, прямо по каплям крови. Никто даже не подумал их собирать. Петины деньги сейчас казались грязью.
— Да пошел ты, Юрец! Твой брат — гнида! Понял?! Гнида! — Серега дышал тяжело, загнанно, по его лицу текли злые, горькие слезы. Он резко полез за пазуху и выхватил ствол. Черный ТТ тускло блеснул в полумраке коридора. — Я его сам найду. Сам башку ему вскрою, суке!
Я сделала один быстрый шаг вперед и мертвой хваткой вцепилась в его запястье здоровой рукой, заламывая ствол вниз, в пол. Бинты на моей правой руке мгновенно налились тупой болью, но мне было плевать.
— Остынь, Серый! — по-волчьи рыкнула я ему прямо в лицо, заставляя смотреть на меня. — Остынь, блядь! Куда ты пойдешь?! К Карасю на базу? Тебя там на входе из пулемета положат! Макса уже не вернуть, Серег! Всё! Нет его! Хочешь лечь рядом с ним на соседний стол?!
Я крепче сжала запястье Серёги, заставляя его опустить ствол, и притянула к себе. Силой уткнула его лицом в плечо своей кожанки.
— Тихо, Серый, тихо... Я здесь. Мы с тобой, слышишь? — зашептала я, с трудом сглатывая горький комок. — Мы его не оставим так. Но сейчас надо уходить. Максу бы не понравилось, если бы мы тут тупо легли. Слышишь меня? Кивни, Серый.
Серёгу крупно затрясло, он обмяк в моих руках, упираясь лбом в плечо, и наконец глухо, прерывисто кивнул. Отчаяние понемногу затапливало его злую ярость, превращая в глухую боль. Я аккуратно забрала ТТ из его ослабевших пальцев и закинула в сумку к своему стволу.
— Марат, хватай Сашку, — скомандовала я по-пацански, оборачиваясь к брату. — Юра, бабло с пола собери, нехрен его тут ментам оставлять. Валим. Быстро.
Мы спускались по темной лестнице больницы как тени. Юра бережно нес сумку со шмотками Макса, Марат практически тащил на себе безжизненную, притихшую Сашку, а я крепко держала под руку Серёгу, который шел словно в тумане, глядя перед собой стеклянными глазами. Сторож внизу даже не вылез из своей каморки — видать, побоялся связываться с хмурыми парнями в кожанах.
На улице августовская ночь обдала нас прохладой. Мотор «девятки» всё так же лениво урчал у обочины, разрезая фарами темноту разбитого переулка. Мы быстро загрузились в салон. Юра с Сашей и Маратом сели назад, Серёга рухнул на пассажирское сиденье рядом со мной.
— Пересаживайся, Серый. Я поведу, — тихо сказала я.
Он безропотно перелез назад, забившись в угол. Я прыгнула за руль, резко врубила первую передачу и выжала газ. Машина сорвалась с места, унося нас прочь от Третьей центральной больницы, прочь от этого города, который за пару часов отобрал у нас Макса.
Всю дорогу до Казани в салоне стояла мертвая, гробовая тишина. Только рев двигателя на трассе да редкие всхлипы Сашки на заднем сиденье резали воздух. Я крепко сжимала руль забинтованными пальцами, упрямо глядя на летящую навстречу серую ленту асфальта. Лицо у меня было ледяным, каменным. Я держала марку. Держала удар перед парнями, перед мелким Мараткой, перед испуганным Юрой. Волчье чутье внутри затаилось, превратившись в холодный, расчетливый ком злости. Я вела машину уверенно, ровно, обгоняя редкие фуры и не сбавляя скорость.
Но стоило нам въехать на окраину Казани, затормозить в глухом, темном тупике недалеко от нашей гостиницы и заглушить мотор, как эта маска треснула. Парни начали тихо выходить из машины, помогая Сашке. А я осталась сидеть за рулем. Дождалась, пока хлопнет последняя дверь, пока их шаги затихнут на разбитом тротуаре, и останусь в салоне совершенно одна.
И вот тут меня разорвало.
Вся та дикая, невыносимая боль, которую я прятала внутри всю дорогу, хлынула наружу. Я со всей дури ударила здоровым кулаком по рулю, а потом просто упала лицом на холодный пластик, содрогаясь от беззвучных, рвущих грудь рыданий. Слезы обожгли глаза, катясь по бледным щекам. Меня трясло так, что зубы стучали. Огромный, добрый Макс, который обещал вернуться к вечеру... Его больше не было. Всё сгорело из-за Пети. Из-за его безумной, трусливой гнили. Ярость и боль смешались внутри в один сплошной, горючий коктейль, и я выла в пустоту запертой машины, понимая, что теперь Жигаленским пощады не будет. Универсам впряжется за Рысь, и эта казанская земля станет для Пети и его бати общей могилой.
А дальше начался самый настоящий, затяжной пиздец, который я до конца жизни не забуду. Дни смешались в одну сплошную, грязную полосу.
Парней пришлось прятать. Серега после той ночи в машине почти не разговаривал, сидел в углу гостиничного номера, уставившись в одну точку, и до крови кусал губы. Сашка Лебедь глушила тоску водкой, засыпая прямо на кушетке, а Юрка только молча ходил курить на лестничную клетку каждые пятнадцать минут.
Тело Макса из больницы забирали со скрипом, через знакомых коммерсантов и за приличную пачку тех самых Петиных денег, которые Юра всё-таки собрал с кафельного пола хирургии.
Оставлять его в больнице, на растерзание патологоанатомам и ментам, мы не имели права. Пацаны своих не бросают, даже мертвых.
Похороны устроили на старом кладбище на окраине. Без пафоса, без оркестров и лишнего шума. День выдался серым, душным, небо затянуло низкими тучами, и в воздухе пахло скорой грозой. Из наших были только мы: я, Серега, Юра, Сашка, да Вова Адидас с Зимой, которых я всё-таки вывела на разговор и ввела в курс дела. Вова пригнал пару универсамовских старшаков, чтобы помогли вырыть могилу в сухой, каменистой земле.
Когда гроб начали опускать на веревках вниз, Серега не выдержал. Он упал на колени прямо в грязь, уцепился руками за край могилы и страшно, по-звериному завыл. Юра отвернулся, пряча слезы, а Сашка просто стояла как каменное изваяние, глядя в пустоту. Я смотрела на темное дерево крышки, и внутри меня окончательно выгорали последние остатки той нормальной, легальной жизни, в которую я пыталась верить эти два года. Петя убил во мне человека. Жигаленские уничтожили всё, что я строила.
Зима хмуро бросил первую горсть земли, которая глухо стукнула о гроб. За ним потянулись остальные. Когда над могилой вырос свежий холмик, Вова подошел ко мне вплотную, поправил куртку и тихо, но так, чтобы слышали только свои, процедил сквозь зубы:
— Всё, Рысь. С Максом попрощались, долг отдали. Парней твоих Вахит пока на дальнюю квартиру отвезет, там их никто не найдет, Сашка Лебедь за ними приглядит. А ты дуй домой. Передохни хоть пару часов.
Я коротко кивнула, но домой ноги не шли. Смотреть на Маратку, делать вид перед мамой, что всё нормально — сил не было вообще. Меня просто выжимало до капли. Внутри после этого кладбищенского серого неба осталась только звенящая, холодная пустота. Я развернулась и на автопилоте побрела через дворы к Лере.
Подруга открыла дверь сразу, будто ждала меня на пороге весь день. Стоило ей увидеть моё бледное лицо и пустой взгляд, как она всё поняла без слов. Никаких вопросов задавать не стала. Просто молча схватила за руку, затащила в квартиру и плотно закрыла замок.
В Леркиной комнате пахло всё тем же лавандовым мылом и старыми книгами. Этот уютный домашний мир сейчас казался какой-то дикой, нереальной параллельной вселенной. Лера усадила меня на диван, накинула на плечи теплый плед и ушла на кухню. Через минуту вернулась с большой кружкой горячего крепкого чая.
— Пей давай, Рысь, — тихо сказала она, присаживаясь рядом и обнимая меня за плечи. — Пей, тебя аж колотит всю.
Я обхватила кружку ладонями. Горячая керамика приятно обжигала пальцы, но внутри меня всё равно ничего не согревалось. Слезы, которые я выплакала в машине, кончились. Осталась только глухая, тяжелая злость на Петю и Карася.
— Макс умер, Лер, — глухо, чужим голосом произнесла я, глядя в темнеющее окно. — На операционном столе умер. И убил его Петя. Сам... На глухой промзоне. Тварь он, Лерка. Конченая тварь.
Лера только крепче прижала меня к себе, нежно поглаживая по волосам, как в старые времена. Она молчала, понимая, что никакие слова тут не помогут. Я сидела, укутавшись в плед, и медленно пила чай, чувствуя, как этот душный казанский вечер постепенно затягивает дворы сумерками. Смерть Макса сожгла всё. И теперь мне нужно было решать, как жить дальше с этой болью внутри.
Тихий стук в дверь заставил меня вздрогнуть. Негромкий, но настойчивый — три коротких удара, по-пацански. Мы с Лерой одновременно переглянулись. Подруга осторожно поднялась с дивана, жестом показав мне сидеть на месте, и пошла в коридор.
Я осталась в комнате, сжимая в ладонях остывающую кружку. Сил бежать за стволом или включать Рысь не было вообще. Внутри звенела такая пустота, что если бы на пороге сейчас вырос безумный Петя со своими жигаленскими номерами, я бы, наверное, даже не удивилась.
Из коридора донесся тихий шепот Леры, а потом тяжелые, уверенные шаги. Через секунду в дверном проеме показался Турбо.
Валера зашел в комнату, стащил с головы кепку и остановился у косяка. На нем была всё та же затасканная универсамовская олимпийка, от которой пахло табаком и улицей. Он обвел взглядом комнату, заметил меня, укутанную в плед, и его жесткое лицо на секунду как-то странно дернулось. Злость, с которой он кричал мне вслед на дискаче в ДК Ленина, когда меня утащил Марат, полностью испарилась. Осталась только глухая, пацанская тревога. Он уже знал, что мы ночью сорвались из города на девятке, и, походу, весь день караулил Леркин подъезд, выслеживая, когда я вернусь с этого чертова кладбища.
— Посидите тут, я на кухню, чайник погрею, — Лера понимающе кивнула и технично испарилась из комнаты, плотно прикрыв за собой дверь.
Турбо молча прошел вглубь, пнул носком кроссовка колченогий стул и сел напротив меня. Положил свои сбитые в кровь костяшки на колени и долго, тяжело смотрел мне прямо в душу из-под нависших бровей.
— Ну и чё молчишь, Рысь? — негромко, с какой-то скрытой хрипотой в голосе выдавил он. — Маратка бледный как покойник по району ходит, Вова со старшими на ушах сидит, а ты у Лерки под одеялом затихарилась. Рассказывай давай, чё за кипиш у ДК ночью был? Чё за мужики на девятке за тобой тягаются?
Я подняла на него пустой, выгоревший взгляд. Цитрусовых сигарет не хотелось, чая тоже. Казанские воспоминания внутри, про которы мы вспоминали под медляк, сейчас смешались с бурыми пятнами крови Макса на больничном кафеле. Воевать с Валерой, язвить или строить из себя крутую авторитетную девку не было никакого смысла.
— Макс умер, Валер, — тихо, без единой эмоции на лице произнесла я. — Тот мужик из девятки. Его сегодня на окраине похоронили. Подстрелили его.
Валера на секунду замер. Его пальцы на коленях сжались в один сплошной замок так, что кожа побелела. Он нахмурился, переваривая информацию. Про Макса и Серегу Универсам толком ничего не знал — для них это были просто какие-то левые типы на борзой машине.
— Кто подстрелил-то? — Турбо подался вперед, заглядывая мне под плед. — Менты? Хадишевские пронюхали?
— Петя его сдал, — я горько, криво усмехнулась, чувствуя, как к горлу подкатывает злая тошнота. — Тот самый Петя, с которым я два года жила и которого вернуть просила вчера в гостинице. Он к бате своему прибежал, испугался, что Макс против их банды копает, и навел их на промзону. Сам своего же пацана под пули подставил, чтоб шкуру спасти. Конченый он, Валер. Трус и маньяк обезумевший. А Макс меня как сестру Светку погибшую оберегал... Из-за меня под свинец пошел.
Туркин молчал. В комнате стало так тихо, что было слышно, как на кухне у Леры мерно закипает старый алюминиевый чайник. Желваки на скулах Валеры заходили ходуном, а в глазах снова вспыхнул тот самый сумасшедший, ревнивый и одновременно страшный казанский огонек. Он медленно запустил руку в глубокий карман олимпийки. Послышался знакомый, сухой шорох бумаги — Турбо снова нащупал моё старое письмо. Но доставать не стал. Просто держал там руку, словно заземлялся об эти строчки про то, что «лучше него я никого не встречала».
— Трус, говоришь? — Валера глухо выдохнул сквозь зубы и резко поднялся со стула. — Понятно. Значит, этот твой холеный коммерс на крутой тачке — обычный черт. Сдал своего, чтоб под батю лечь.
Он сделал два шага к дивану, остановился прямо надо мной, нависая своей широкой фигурой в олимпийке, и посмотрел сверху вниз — жестко, по-универсамовски, как смотрят на своих, когда объявляют общий сбор.
— Слушай меня сюда, Рысь, — чеканя каждое слово, процедил Турбо. — Вова сказал в чужие терки не лезть, Универсам в эту жигаленскую гниль не втягивать. И он прав — пацанам чужая война на районе не нужна. Но этот гандон Петя вчера на коробке крутился, у твоего подъезда орал, а ночью из-за него у ДК Ленина наш медляк оборвался. Он у меня прямо из-под носа тебя выдернул, Рин. Из-за его дерьма ты сейчас сидишь тут и воешь под пледом.
Валера нагнулся ко мне почти вплотную, перехватив край моего пледа своими огромными руками со сбитыми костяшками:
— Универсам за твоих жигаленских пацанов впрягаться не будет. Но я за тебя впрягусь. Лично. Сам этого черта найду и башку ему откручу, если он еще хоть раз на нашем районе покажется. Поняла меня?
У меня аж сердце предательски пропустило удар. В этом его борзом, злом обещании было столько настоящей, дикой пацанской силы, которой никогда не было в трусливых миллионах Пети. Валерка шел напролом, наплевав на запреты Вовы Адидаса и опасность, просто потому что не мог смотреть, как Рысь ломается от горя.
— Валер, остынь, — я сбросила плед с плеч и резко поднялась с дивана, утыкаясь взглядом прямо в его олимпийку. — Сядь обратно и послушай меня. Ты вообще соображаешь, куда лезешь? Это не казанские пацаны со скорлупой, которые на кулаках или арматурах машутся. Это Жигаленские. У них стволы, автоматы, бабки московские на кону. Петя сейчас безумен, он из-за своего страха перед Карасём родного человека под свинец пустил!
Валера даже не шелохнулся, только взгляд его стал еще темнее, а челюсти сжались так, что на скулах заходили желваки.
— Я сама со всем разберусь, Валер, — жестко, по-волчьи отрезала я, делая шаг к нему вплотную. — Это мои хвосты. Мой обман, моё клеймо и мои мертвые пацаны. Я не позволю тебе подставить голову под их пули из-за моей шкуры. Понял меня? Назад иди. К Вове, на коробку. Универсам в это говно лезть не должен.
Турбо молча смотрел на меня сверху вниз. В его глазах кипела такая дурная, упрямая пацанская злость, замешанная на дикой ревности к моему прошлому, что мне на секунду показалось — он сейчас сорвется на крик. Рука в его кармане, сжимающая старое помятое письмо, дернулась. Он явно хотел высказать мне всё, что думает про мою самостоятельность и про то, как я два года назад «сама разобралась», сбежав из города.
Но договорить мы не успели.
Дверь комнаты негромко скрипнула, нарушая эту звенящую, тяжелую тишину. В помещение аккуратно зашла Лера, держа в руках большой алюминиевый чайник, от которого валил густой белый пар, и тарелку с печеньем. Она быстро зыркнула на наши напряженные лица, мгновенно оценив расстояние между мной и Турбо, и тяжело вздохнула.
— Так, хорош тут искры пускать, — Лерка веско звякнула чайником, ставя его на журнальный столик. — Валер, хорош на Рысь наезжать, ей и так тошно. Садись давай, чай пить будем. И без криков мне тут, а то соседи милицию вызовут.
Напряжение в воздухе немного спало, но Валера так и не сел. Он медленно достал руку из кармана олимпийки, поправил козырек кепки и бросил на меня последний, тяжелый выжидательный взгляд, который прямо говорил: «Разговор не окончен». Мы остались в Лерой вдвоем.