Свои
Постепенно шум на улице стихал. Было слышно, как милиция загружает побитых парней в свой бобик, как несколько мужиков обходят двор и допрашивают тех, кто не успел свалить.
Когда затих последний мотор, тишина стала оглушительной. Пахло гарью и дешевым табаком. Казань приняла меня обратно, даже не поморщившись, и сразу швырнула в самое пекло. Два года легальной жизни, учеба, работа — всё испарилось за пару минут на коробке. Меня вновь накрыло. Я почти никогда не ревела, не срывалась на плач из-за всего этого дерьма в жизни. Всегда держала всё в себе, загоняя себя в угол, когда дышать становится невозможно. Характер не позволял раскисать.
Я сползла по стене, закрывая лицо руками. В голове крутилось одно: «Зачем я снова в это полезла?» Жар разливался по телу, словно кипяток. Слезы жгли глаза. Сердце бешено отбивало ритм, будто я пробежала целый марафон. Уши закладывало то ли от тишины вокруг, то ли от шума в собственной голове. Марат, который до этого выглядывал из-за угла, проверяя темноту, наконец повернулся ко мне.
— Вроде чисто, погна... — он замялся и ринулся ко мне. — Рина, что с тобой?! Дыши, всё хорошо...
Брат мягко обнял меня, стараясь сильно не прижимать. Он сразу уловил, что со мной происходит — знал, что делать в таких ситуациях.
— Сеструх, ты всё сделала правильно, — тихо говорил он, утыкаясь мне в плечо. — Если бы ты не пришла, всех наших бы там положили. И меня, и Вову. Ты нас вытащила.
Я вцепилась пальцами в его футболку, и мерзкие мысли начали растворяться. Сердце сбавляло ритм. Слезы наконец перестали катиться по щекам. Я сделала глубокий вдох, втягивая носом сырой воздух вечера. Вперемешку с запахом сырости и пыли донесся знакомый, родной аромат мазута и бензина. Казань. Мой старый капкан.
Марат потихоньку отстранился, но руку с моего плеча не убрал. Смотрел тревожно, ловил каждый мой выдох. На его лице, прямо под фингалом, размазалась грязь.
Я вытерла лицо ладонями, жестко, до красноты, чтобы согнать остатки слез. Нельзя раскисать. Пацаны не должны видеть Рысь такой. Трясущейся, слабой, размякшей.
— Всё нормально, Маратка, — голос еще немного сипел, но я быстро вернула ему прежнюю хватку. — Отпустило.
Рядом лежала помятая пачка сигарет. Я достала одну, чиркнула зажигалкой. Горький дым заполнил легкие. Стало полегче. Туман в голове немного рассеялся.
— Вова где? — спросила я, затягиваясь, глядя в тесноту улицы.
— Наверное, тоже за углом каким-то, — Марат шмыгнул носом и поправил рукав. — Но пацанам-то надо как-то твой приезд пояснить. Они же два года думали... сама знаешь что. А ты сегодня на коробке Хадишевским чуть головы не поотрывала.
Я молча выпустила струю дыма. За два года в чужом городе я отвыкла от этого. От вечного ожидания удара в спину, от сирен, от глухих дворов-коробок. Петя думал, что спрятал меня здесь от Карася, как фарфоровую куклу. «Уезжай, Рина, в Казани тише будет». Трус. Отправил меня в самый ад, лишь бы самому перед отцом не отвечать. Серебряная цепочка на шее словно затянулась туже, обжигая кожу холодом.
— Домой идти не хочется, — тихо сказала я, сбрасывая пепел на бетонный пол. — Да и прятаться за занавеской я больше не буду.
— И куда тогда? — Марат поднял на меня глаза.
— Куда вы сейчас обычно после такого собираетесь?
Брат коротко кивнул в сторону темноты за углом.
— Да как и раньше. В качалке все сейчас.
Я затушила бычок об облупленную стену, оставив черный след. Поправила ТТ за поясом, чтобы сидел плотно, под рукой.
— Пошли, — коротко бросила я. — Пора со всеми поговорить.
Мы двинулись по двору. Качалка была недалеко, но идти нужно было очень аккуратно, не издавая ни звука. В этих, казалось бы, обычных переулках могло быть что угодно: менты, курящие на посту, знакомые или родственники, идущие из магазина и не прочь позадавать лишние вопросы, либо разъяренные хадишевские, желающие отомстить за тех, кому досталось на коробке.
Мы почти не дышали. Каждый шаг по сухой, пыльной земле — как по минному полю. Марат шел чуть впереди, постоянно оглядываясь. Я держала руку на поясе, готовая к любому удару. Холодный металл успокаивал волчье чутье. Казанские дворы в девяносто втором шуток не понимали. Стоит один раз расслабиться — и тебя закатают в асфальт.
Наконец перед нами показалась дверь качалки. Железная, с облупившейся серой краской и подтеками ржавчины. Но такая родная. За ней хранились самые теплые и яркие воспоминания из прошлой жизни: наши первые сборы, смех, пацанские клятвы. Но и не самые приятные моменты там тоже были — жесткие разговоры, кровь, слезы. Однако всё это было живое и настоящее. Марат остановился у порога и обернулся ко мне, тяжело дыша.
— Ну что, Рысь? — тихо спросил он, кивая на ручку. — Готова?
Я сглотнула подступивший к горлу комок. Пора было заканчивать эти прятки с прошлым. Коротко кивнула брату, и он толкнул тяжелую железную дверь. Из подвала сразу пахнуло сыростью, потом и дешевым табаком.
Послышались приглушенные разговоры пацанов — они явно обсуждали случившееся на коробке.
Мы начали спускаться в саму качалку. Ступени под обувью скрипели знакомо, до дрожи. Около ринга стояли все, сгруппировавшись в одну кучу. Обстановка была рабочей: кто-то обрабатывал раны, сидя на ободранном диване, кто-то помогал держать вату с йодом, а кто-то просто злобно переговаривался, размахивая руками. Вова тоже был там — стоял чуть поодаль, хмурый, со скрещенными на груди руками. Он знал, что я приду, но по его лицу ничего нельзя было прочесть.
Буквально за мгновение все взгляды были переведены на нас с Маратом. Пацаны замерли. Все разговоры разом прекратились, превратившись в такую глухую тишину, что было отчетливо слышно, как гудит и накаляется старая лампочка под потолком. Нас разделяло всего несколько метров.
Потянулась пара секунд жесткого молчания. Никто из пацанов не знал, с чего начать разговор. Два года они считали меня крысой, а тут я стою перед ними — живая Рысь в кожанке, со сбитыми кулаками после драки за их же район. Но тут из этой притихшей кучки начал слышаться голос.
— Разойдитесь же вы, чё встали как бараны?
Из толпы выглянуло до боли знакомое лицо: тонкие брови, аккуратные губы, слегка покрасневшие глаза и маленький нос. Лера. Моя подруга, которая тогда тоже не знала, куда я пропала. Я хотела ей рассказать два года назад. Хотела взять её с собой, но одумалась.
Безусловно, я её безумно любила и доверяла как никому на свете. Но я тоже её здесь оставила. Не потому, что хотела забыть. Я просто хотела оставить ей «Универсам» — одно из самых ценных вещей, что у меня вообще было. Я точно знала, что она сможет уследить за парнями. Её железный характер и милая улыбка помогали пацанам даже тогда, когда всё, казалось бы, было потеряно. Но она не должна была знать про мой отъезд. Она бы просто сломалась. Лера сильная, но иногда даже самые сильные не выдерживают такую боль. И я сама была самым ярким тому доказательством.
Лера сделала шаг вперед, расталкивая плечом притихших пацанов. В её покрасневших глазах смешались шок, злость и какая-то бешеная, отчаянная обида. Она смотрела на меня, тяжело дыша, будто не верила, что перед ней стоит живая Рысь, а не призрак из девяностого года.
В качалке по-прежнему стояла гробовая тишина, только лампа продолжала гудеть над головой. Пацаны расступились, давая Лере пройти. Даже Вова с Турбо замерли, наблюдая за нами.
Лера остановилась в двух шагах от меня. Её аккуратные губы дрогнули, но она жестко сжала кулаки, сдерживая эмоции.
Через секунду мы вцепились в объятия друг друга так крепко, как будто двое утопающих, которые наконец-то нашли друг в друге спасение. Ее прохладные руки, насквозь пахнущие перекисью и бинтами, обнимали меня с такой силой, словно она хотела остаться так навечно и больше никогда, никуда меня не отпускать.
Вся моя напускная волчья жесткость мигом куда-то испарилась. Горло пережало глухим спазмом, а к глазам снова подступили жгучие слезы, которые я так долго прятала от всего мира. Я уткнулась носом в ее плечо, вдыхая этот родной, казанский запах, и меня окончательно прорвало.
— Прости, прости меня! — зашептала я ей в шею, давясь собственными словами. — Лер, я такая дура! Я тебе всё расскажу, обязательно всё расскажу, слышишь?!
Лера ничего не отвечала. Она только сильнее вжималась в мою кожанку, и я чувствовала, как ее плечи мелко подрагивают. Пацаны вокруг нас так и стояли молча, не решаясь нарушить этот момент. Даже Турбо в своем углу отвел взгляд в пол и нервно затянулся сигаретой, а Вова просто тяжело выдохнул, глядя на нас.
Мы стояли посреди этого облупленного, пахнущего мазутом и потом подвала, две самые сильные девчонки «Универсама», которые прямо сейчас ломались от накопившейся за два года боли. Лера медленно отстранилась. Она быстро, по-мужски вытерла ладонями мокрые щеки и шмыгнула носом. Железный характер взял свое. Она опустила взгляд на мои руки и вдруг перехватила мои запястья.
— Пошли, — глухо сказала она, потянув меня к ободранному дивану. — У тебя все кулаки в мясище разбиты. Сядь.
Я послушно села на холодный дерматин. Лера тут же потянулась к столу, взяла темный пузырек и кусок ваты. Пахнуло резкой, щиплющей нос перекисью. Пацаны вокруг начали понемногу отмирать, зашевелились, но по-прежнему не сводили с нас глаз. Лампочка над рингом продолжала тихо гудеть.
Лера прижала мокрую вату к моей сбитой костяшке. Шипело знатно, кожу обжгло холодной болью, но я даже бровью не повевела. Только сильнее сжала зубы.
— Ну и где тебя носило, Рысь? — негромко спросил один из парней. Вроде как Гвоздем звали, он пришился незадолго до моего отъезда, так что помнила я его смутно. Тогда он был совсем мелким скорлупом, а сейчас вымахал, плечи еле помещаются в обычную футболку. Голос у него был без наезда, скорее с глухим пацанским интересом.
Я подняла голову, обвела взглядом подвал и встретилась глазами с Вовой. Адидас едва заметно кивнул мне, мол, давай, говори, раз пришла. Турбо в своем углу швырнул бычок на пол и наступил на него кедом, внимательно слушая.
Я глубоко вдохнула и посмотрела на парней.
— В бегах я была, пацаны, — честно сказала я, пока Лера мотала бинт на мою ладонь. — Два дня назад вернулась. Сидела тихо, Вова знал. А сегодня на коробке увидела, как Хадишевские наших прижали. Ну и не сдержалась. Сами понимаете, смотреть, как «Универсам» в асфальт закатывают, я не буду. Спрашивайте, у кого какие вопросы накопились за два года. Я скрывать ничего не стану.
В качалке снова повисла тишина, но уже не ледяная, а тяжелая, рабочая. Пацаны переглядывались, решая, кто первый начнет разбор полетов.
Гвоздь переступил с ноги на ногу, поправил воротник олимпийки и спросил прямо в лоб:
— А уехала-то почему тогда, Рысь? Пацаны два года думали, что ты от дела решила технично слиться. Или вообще скрысятничала. Почему молча сорвалась, ни слова не сказав?
По качалке пронесся глухой гул. Вопрос был правильный, пацанский. Лере под рукой показалось, что я дернулась, и она сильнее сжала мое запястье, продолжая мотать бинт. Я посмотрела на Гвоздя, потом перевела взгляд на Турбо, который стоял в углу неподвижно, как гранитный памятник.
— Скрысятничала, значит? — я криво усмехнулась, чувствуя, как внутри закипает старая злость. — А вы подумайте своими головами, пацаны. В девяностом под кого Универсам ложиться не хотел? Под Солнцевских.
Я сделала паузу, чтобы слова дошли до каждого. Тишина в подвале снова стала такой, что лампа над головой будто зазвенела сильнее.
— Они тогда конкретно на нас зубы точили. И если бы я не уехала, если бы не сделала вид, что кинула вас и утащила их интерес за собой — Вову и Марата уже два года как в сырую землю закатали бы. И половину из вас вместе с ними. Я ушла, чтобы вы живы остались. Чтобы Солнцевские от Универсама отстали. Взяла всё это дерьмо на себя и уехала. Вопросы еще есть?
Пацаны притихли. Кто-то опустил глаза, кто-то переглянулся. Сказать против такой правды было нечего. Я сидела на ободранном диване, кулак в бинтах горел от перекиси, а за поясом давил холодный ТТ, напоминая, через что мне пришлось пройти в чужом городе ради этой их минутной тишины.
Пацаны молчали, переваривая мои слова. Ни у кого больше не повернулся бы язык назвать меня крысой. Они стояли, переглядываясь между собой, и в воздухе качалки висело тяжелое, но уже уважительное молчание. Но один из парней все же продолжил разговор:
— Ты реально нас спасла, Рысь. За это мы, конечно, в бесконечном долгу. Но куда ты сейчас? Останешься с нами? Вернешься в Универсам?
Взгляды пацанов снова скрестились на мне. В их глазах была надежда. Они помнили прежнюю Рысь и хотели, чтобы я снова была с ними на коробке, плечом к плечу. Лера рядом со мной замерла, даже дышать перестала, крепко сжав мою забинтованную ладонь. Она ждала моего ответа больше всех.
Я отвела глаза в сторону, глядя на ржавую железную дверь подвала. Перед глазами на секунду вспыхнул тот другой город. База в котельной, верные Макс и Серега, которые сейчас прикрывали мою спину, и Петя с его неуместным предложением. Там осталась война, которую я обязана была закончить. Я тяжело выдохнула и посмотрела на пацанов.
— Парни... Я... Пока не знаю, — честно сказала я, и голос мой прозвучал глухо. — Через неделю-две, думаю, уеду обратно. Всё-таки у меня там уже жизнь, считайте. Там мои люди. И там у меня остались незаконченные дела, которые за меня никто не решит.
По качалке пронесся разочарованный вздох. Лера медленно отпустила мою руку и опустила голову, пряча глаза. Из толпы донесся злобный вздох. Вперед вышел Турбо. Валера посмотрел мне прямо в глаза, сухо и с непонятным наездом спросил:
— А с чего бы нам тебе верить? Сама вон говоришь: люди у тебя, дела нерешенные. Вдруг ты подставу везешь? А, точно, ты ж ментовская! Привезла небось сюда полмилиции, а сама за это бабки получишь. Или нет, с другими группировками снюхалась?
В качалке снова все замерли. Пацаны даже дышать перестали. Валера стоял напротив, желваки ходили ходуном, а в глазах горела такая бешеная обида, что ее можно было руками трогать. Он злился. Злился, потому что я уехала тогда, потому что назвал меня крысой, а теперь вся его злость рушилась о мою правду про Солнцевских. Вот он и цеплялся за любой повод, лишь бы сделать мне больно. И про ментов приплел, и про подставу.
Лера рядом со мной резко дернулась, хотела что-то крикнуть ему в ответ, но я перехватила ее за локоть. Прижала пальцы сильнее, останавливая.
Я медленно поднялась с ободранного дивана. Моя забинтованная ладонь заныла, но я проигнорировала эту боль. Сделала шаг навстречу Турбо, сокращая расстояние между нами. Смотрела на него спокойно, по-волчьи, прямо в его злые, сумасшедшие глаза.
— Ментовская, говоришь? Подставу везу? — голос мой прозвучал тихо, но отчетливо. — Ты, Валер, если обижен на меня, так и скажи. Не надо при пацанах херню нести. Если бы я под ментов легла или с другими снюхалась, я бы сегодня на коробке спину вам не прикрывала. И Хадишевскому челюсть не ломала бы. Я приехала не войну разворачивать. А если у тебя ко мне личные счеты — давай отойдем и перетрем. Чего ты тут воздух сотрясаешь?
Турбо сжал кулаки так, что костяшки побелели. Между нами буквально искры летели, и никто из пацанов не решался влезть.
— Не, ну вы слышали? Интересно получается... Расскажи нам побольше тогда про жизнь-то свою. Раз не скрываешь ничего от пацанов.
— Рассказать? — злость начинала перебивать радость от встречи с Лерой. Ну слушай, раз так хочется. Живу я там, учебу закончила, на работу устроилась. А потом с Жигаленскими пришлось познакомиться. Сначала всё не так уж и плохо было, а потом говно всплыло. Имя свое пришлось раскрыть, потом скрываться неделю в лесу. А вот после этого пришлось искать тех, кто не считает меня монстром, и зубы Жигаленским показывать. Ну вот, тишина наступила, а теперь говорят, Москва хочет Жигаленским предъявить, вот я и... решила не мешать там, считайте.
Я выговорила это всё на одном дыхании, зло выплевывая слова Валере прямо в лицо. Пацаны вокруг слушали, разинув рты. Одно дело — слухи про Рысь, и совсем другое — когда я сама стою перед ними и говорю про расклады с чужими бандами, про недели в лесу и зубы, которые мне пришлось показывать.
Валера стоял неподвижно, продолжая сверлить меня тяжелым взглядом. Моя отповедь заставила его немного осадить назад, но обида из его глаз никуда не делась. В качалке опять повисла тишина, пацаны переваривали то, что я вывалила.
Лера не выдержала. Она резко шагнула между мной и Турбо, чуть не задев его плечом, и со злостью крикнула на всю качалку:
— Да разойдитесь вы уже! Нашли время отношения выяснять! Вы чё, в такой момент ругаться решили?! Человек только вернулся, пацанов на коробке отбили, а вы тут суд устроили!
Валера аж перекосился от её слов. Он обвел бешеным взглядом притихших пацанов, потом снова зыркнул на меня, тяжело дыша. На лбу у него ходуном ходила жилка. Психанув, он со всей силы швырнул об пол недокуренную сигарету, круто развернулся и быстрым шагом пошел к выходу. Железная дверь подвала грохнула так, что ржавчина с косяков посыпалась. Зима, который всё это время хмуро наблюдал за нами со стороны, тяжело вздохнул и покачал головой.
— Пойду я, успокою его, а то натворит сейчас делов на горячую голову, — глухо бросил Вахит Вове.
Зима пошел на улицу вслед за Турбо. В качалке опять стало тихо, но это напряжение уже понемногу отпускало. Пацаны начали расходиться по своим местам, возвращаясь к ранам и разговорам, а Вова медленно пошел в нашу сторону.
Зима толкнул тяжелую железную дверь и вышел на улицу. Конец августа встретил его душным, сухим воздухом. Ночь была темной, пахло пылью и тополями. Турбо стоял шагах в десяти от входа, привалившись спиной к серому бетонному забору. Он судорожно чиркал зажигалкой, пытаясь прикурить на ходу. Руки у Валеры ходили ходуном от злости.
— На, держи, — Вахит подошел ближе, заслоняя огонек ладонью.
Турбо наконец затянулся и выпустил густой дым в темноту. Он молчал, желваки на лице ходили ходуном.
— Чего ты взъелся на нее, Валер? — спокойно, без наезда спросил Зима, засунув руки в карманы спортивных штанов. — Слышал же, что она пацанам сказала. Про Солнцевских. Она Вову с Маратом вытаскивала. Да и нас всех, считай. Если б не её этот побег в девяностом, нам бы тут всем хана пришла.
— Да пошла она! — Турбо со злостью сплюнул на сухой асфальт. — Вытаскивала она... А нам сказать нельзя было?! Мы два года ее крысой считали, Вахит! Я из-за нее с Вовой чуть не помахался тогда, когда за ней рвануть хотел! А она там... Живет себе спокойно. Учебу закончила, на работу устроилась. Жигаленские какие-то, Москва у нее там... Чужая она стала. Понимаешь ты своей башкой?! Чужая!
Валера затянулся так сильно, что сигарета вспыхнула ярким огоньком, осветив его злое, перекошенное от обиды лицо. Зима тяжело вздохнул и посмотрел на темные дворы. Он слишком хорошо знал Турбо. Туркин орал и кидался обвинениями не потому, что реально верил, будто Рина ментовская. В нем просто горела дикая обида за то, что Рысь построила свою жизнь там, где их не было.
— Нихера она не чужая, — тихо, но твердо отрезал Вахит. — Была бы чужой — сидела бы у Вовы дома, носа бы не высовывала. А она сегодня на коробку пришла и Хадишевских вместе с нами месила. Это наша Рысь, Валер. И ты это сам прекрасно видишь, просто гордость твоя пацанская признать не хочет.
Турбо промолчал. Он отвернулся, пряча глаза в тени. Сигарета в его пальцах медленно тлела, а теплый августовский ветер уносил дым в сторону пятиэтажек. Зима тяжело вздохнул, глядя, как Валерка нервно тушит бычок о подошву кроссовка. Ночь дышала душным теплом, где-то вдалеке стрекотали кузнечики, но здесь, у забора, воздух казался раскаленным от злости Валеры. Вахит помолчал немного, а потом повернулся и посмотрел на друга в упор. Прямо, без пацанских виляний.
— Слышь, Валер... — Зима понизил голос. — Кому ты тут гордость свою показываешь? Мне, что ли? Я же вижу, как тебя разносит. Ты ведь любишь её до сих пор.
Турбо от этих слов аж передернуло. Он резко повернул голову, зыркнул на Вахита из-под лба такими глазами, будто готов был прямо сейчас со всей дури зарядить ему в челюсть. Зубы сжал так, что скулы заходили ходуном.
— Че ты несешь, Зима? — глухо, с угрозой вытолкнул он сквозь зубы. — Какая, нахер, любовь? Ты че, соплей на кулак намотал в качалке? Два года прошло. Она уехала, кинула всех. А теперь заявляется со стволом за поясом и рассказывает, как ей там в другом городе хорошо без нас жилось.
— Да хорош тебе врать-то, хотя бы себе не ври, — Вахит даже бровью не повел на его наезд, стоял спокойно. — Тебя не банда чужая бесит. Тебя бесит, что она уедет скоро. Что она открыто пацанам сказала: у нее там жизнь, там дела нерешенные. И чувак этот её, Жигаленский, или как там его... Ты из-за этого из себя выходишь. Потому что два года ждал, а она вернулась — и снова чужая.
Валера ничего не ответил. Он резко отвернулся к забору, уперся в него лбом и кулаком с размаху ударил по серому бетону. Тихо, матерно выругался в темноту. Зима попал в самую точку, прямо по живому прошелся, и скрывать это у Турбо уже просто не хватало сил. Августовский ветер лениво шевелил листву на тополях. Из подвала качалки по-прежнему не доносилось ни звука — пацаны сидели тихо, давая Рыси и Лере прийти в себя.
— Да потому что бесит меня это всё, Вахит, — глухо сказал Турбо, поворачиваясь обратно. Голос у него теперь был не злой, а какой-то уставший. — Я два года как дурак с ума сходил. Вове предъявлял, когда она пропала. А она заходит в качалку и с порога заявляет: уеду через две недели, там у меня жизнь уже. Понимаешь? Жизнь у неё там. Другая. Без нас.
Вахит молча дослушал, не перебивая. Посмотрел на окна пятиэтажки напротив, потом снова на друга.
— Ну так и поговори с ней нормально, — спокойно ответил Зима. — Чё ты в подвале при пацанах концерт устроил, ментами её обозвал? Поговори один на один, без этой твоей гордости дурацкой. Она ведь не чужая. Была бы чужой — хер бы сегодня на коробку полезла наших отбивать. Она за пацанов впряглась, Валер. И на тебя смотрела так, что всё понятно.
Турбо тяжело выдохнул, вытер со лба пот рукавом олимпийки. Теплый ночной ветер шевелил листву на тополях, пахло пылью и сухой травой.
— Ладно, — Валера дернул плечом, сбивая напряжение. — Пошли внутрь. Надо с Вовой решать, чё с Хадишевскими дальше делать после такой бойни.
Пока пацаны на улице перекуривали, в подвале качалки дышать стало полегче. Тяжелое, давящее напряжение ушло вместе с хлопком железной двери за Турбо. Пацаны потихоньку зашевелились, вернулись к своим делам. Кто-то снова сел на диван, прикладывая вату к разбитой брови, кто-то негромко переговаривался у ринга, обсуждая, как Хадишевские резво сверкали пятками.
Лера закончила завязывать бинт на моей руке. Ее прохладные пальцы еще секунду полежали на моем запястье, а потом она медленно отпустила меня.
— Ну вот и всё, Рысь, — тихо сказала она, пытаясь улыбнуться, но глаза у нее все еще были влажными. — До свадьбы заживет. Хотя... тебе, наверное, не до казанских свадеб теперь. Через две недели уедешь ведь.
Я промолчала, только слегка сжала ее ладонь в ответ. На столе рядом со мной сидел Марат, болтая ногами. На скуле у него уже окончательно расплылся сочный фингал, но мелкий выглядел довольным как слон.
— А здорово мы им дали, да, Риш? — шёпотом спросил он, косясь на старших. — Они вообще не поняли, откуда им прилетело. Думали, Универсам прижали, а тут ты как выскочишь...
— Меньше болтай, герой, — оборвал его Вова, подсаживаясь на край ринга.
Адидас остановился взглядом на мне — хмуро, серьезно. Перед пацанами Вова держал марку.
Он обернулся к парням у ринга и повысил голос, чтобы слышали вообще все:
— Значит так, пацаны. Рысь всё верно сказала. За район сегодня впряглась как надо, вопросы все закрыты. По поводу Хадишевских — завтра решим, чё делать. Сегодня все по домам, аккуратно, дворами. Если менты где на хвост сядут — выкручивайтесь сами, в качалку никого не вести. Все свободны.
Парни коротко загудели в знак согласия и начали собирать свои вещи, натягивая тонкие мастерки и вытирая пот после тренажеров. Подвал постепенно пустел, пацаны по одному потянулись к выходу, на ходу прощаясь с Адидасом. Вова дождался, пока за последним мелким закроется дверь, повернулся ко мне и понизил голос:
— С Валеркой херня получилась. Видишь, как его кроет. Два года парня штормило, а тут ты заявляешься и говоришь, что уедешь скоро. Нам-то ты с Маратом можешь не горбатого лепить. Макс до сих пор не звонил? Ты из-за этого дерганая такая?
Лера стояла рядом, внимательно переводя взгляд с Вовы на меня. Она единственная в этой комнате еще не знала всей подноготной, но по моему лицу прекрасно видела — дело пахнет керосином.
— Давайте завтра в качалке всё обсудим, — я устало потерла здоровой рукой лицо, размазывая остатки августовской пыли. — Передохнуть надо. Голова после этой коробки вообще не варит.
Вова хмуро посмотрел на меня, но спорить не стал. Понимал, что за один вечер два года чужой жизни на пальцах не раскидаешь.
— Ладно, — Адидас поднялся с края ринга и поправил ремень. — Марат, дуйте домой. Чтобы мать не волновалась. Я попозже буду.
— Вов, я с Лерой пройдусь немного, — я глянула на подругу, которая всё это время молча кусала губы. — Воздухом подышу. Покурим. Марат, скажи маме, что я у Лерки заночую, ладно?
Брат коротко кивнул. Он у меня сообразительный, лишних вопросов задавать не стал, хотя по глазам было видно — переживает. Марат пожал руку Вове, свистнул Лере на прощание и первый потянулся к выходу из подвала. За ним ушел и Вова, оставив нас вдвоем.
В качалке стало совсем тихо. Лампочка над рингом продолжала уныло гудеть. Лера молча подошла к старому столу, убрала перекись и бинты в пластиковый контейнер с красным крестом, который был местной аптечкой для пацанов, а потом достала оттуда темную стеклянную бутылку. На этикетке красовалась какая-то импортная наклейка — явно из первых коммерческих киосков, которые сейчас тыкали на каждом углу.
— Ликер. Вишневый, сладкий, — Лера слабо улыбнулась, звякнув стеклом. — Пацаны подогнали для медицинских целей, стресс снимать. Пошли отсюда, Рысь. Я знаю одно место, где нас точно никто не найдет.
Через десять минут мы уже карабкались по ржавой пожарной лестнице на крышу старой хрущевки на окраине Универсама. Августовская ночь была душной, теплой. Сверху Казань казалась огромным серым лего-конструктором, разбавленным редкими желтыми огнями фонарей и неоновыми вывесками первых ночных клубов. Пахло тополями, сухим асфальтом и той самой свободой, по которой я так скучала в чужом городе.
Мы сели на самый край крыши, свесив ноги вниз. Лера зубами сорвала пробку и протянула бутылку мне. Я сделала хороший глоток. Ликер обжег горло приторной сладостью и химическими ягодами. Почти как мои сигареты.
Я достала из кожанки помятую пачку, чиркнула зажигалкой. Мы курили одну за одной, пуская дым в черное казанское небо, и передавали друг другу бутылку.
— Рассказывай, Рысь, — тихо сказала Лера, прижимаясь своим плечом к моему. — Только честно. Без этой пацанской лапши про учебу. Я же вижу, что ты от чего-то страшного сбежала. Кто этот Петя, про которого ты Турбо плела?
У меня под сердцем снова заныла старая казанская боль. Бабка в поезде была права: туман в моей душе становился только гуще. Свадьбы между такими, как мы, в девяносто втором не заканчивались маршем Мендельсона. Они заканчивались либо тюрьмой, либо свежим холмиком на кладбище. Я сделала еще один глоток из бутылки. Сладкий ликер обжег горло, но внутри всё равно оставался ледяной ком. Посмотрела на тлеющий огонек сигареты в своих пальцах.
— Петя у меня там, Лер. Сын лидера «Жигаленских», — тихо начала я, глядя на далекие огни казанских пятиэтажек. — Сначала всё красиво было. Шелк, рестораны, дорогие шмотки. Я думала, что нашла свое место, что смогу там закрепиться и парней наших подтянуть, если что. Думала, там сила. А потом говно всплыло. Пришлось имя свое раскрыть, Рысь включить, когда на Петю другая банда поперла. Я главному их колено прострелила, весь город на уши встала. Неделю потом в лесу пряталась, на даче у озера.
Я затянула апельсиновый дым. Теплый августовский ветер сразу уносил его в темноту.
— А перед самым моим отъездом Петя мне предложение сделал. Притащил в ресторане коробку с кольцом. «Холодное золото». Только у меня от этого кольца до сих пор под сердцем ноет что-то . Чувство такое, будто меня привязать к Жигаленским хотят, купить мою свободу. А через день Петя прибегает сам не свой. Говорит, Москва хочет Жигаленским предъявить, разборки жесткие начинаются, и мне надо срочно исчезнуть ради мира. Уговорил уехать в Казань на неделю, отлежаться, пока он там со своим отцом, Карасем, всё решит. Заботится вроде. Но у меня нутро прямо горит, Лер. Не верю я в эти московские разборки. Волчье чутье подсказывает, что Петя что-то скрывает. Слаб он на передке, проявляет слабость там, где я силы жду.
Лера молча слушала, не перебивая, только бутылку у меня из рук забрала. Припала к ней, сделала пару крупных глотков и тихо спросила:
— А в Казань тебя кто вез? Марат говорил, парни какие-то у тебя есть.
— Макс и Серега, — я слабо улыбнулась, вспомнив своих. — Мои парни, моя опора там. Макс меня опекает, потому что я ему погибшую сестру Светку напоминаю. Они за меня в огонь полезут, это настоящее доверие. Макс Пете с самого начала не доверял. И когда мы уезжали, он тайно Марату звякнул, чтобы меня тут встретили как надо. Парни сейчас там одни остались, против Карася. Я за них боюсь, Лер. Слишком всё запуталось. Бабка в поезде мне сказала: «Туман в тебе...». И этот туман, походу, только гуще становится.
Лера повернулась ко мне, обняла за плечи и крепко прижалась своей щекой к моей кожанке. Мы сидели на самом краю крыши, свесив ноги в душную казанскую ночь, и я кожей чувствовала, как сильно она переживает.
Лера протянула мне бутылку. Я сделала еще глоток, чувствуя, как приторная цитрусовая сладость приятно обжигает горло.
— Да уж, Рысь, — тихо выдохнула Лера, забирая бутылку обратно. — Ну ты и делов там наворотила. Колено прострелить... В лесу прятаться... Я думала, ты там на каком-нибудь заводе или в конторе сидишь, бумажки перебираешь. А ты и там умудрилась в самое пекло залезть.
— Да я сама не хотела, Лер, — я устало улыбнулась, выпуская апельсиновый дым. — Оно само как-то. Где я — там вечно дерьмо случается. Привычка, наверное. Как учебу закончила, думала: ну всё, заживу нормально. Хрен там. На работу устроилась, а там эти Жигаленские подмяли всё под себя. Пришлось крутиться.
— Зато парни у тебя там надежные, — Лера сделала глоток, и наклейка на импортной бутылке блеснула в свете далекого фонаря. — Макс этот твой... Хорошо, когда есть кому спину прикрыть. А у нас тут, сама видишь, тоска серая. Вова за два года совсем суровый стал, весь район на себе тащит. Ответственность, понятия эти ебучие... Устает он, хоть и не показывает никогда.
— А Марат как? — спросила я, устраиваясь поудобнее на холодном бетонном парапете крыши.
— Ой, Маратка твой вообще кадр, — Лера негромко рассмеялась, и этот звук впервые за вечер показался по-настоящему теплым. — Вырос, возмужал, а в голове всё те же пацанские ветры. В качалке сутками пропадает. Вову слушает открыв рот. Но сегодня на коробке он реально за тебя испугался, когда ты выскочила. У него аж глаза округлились. Он же тебя безумно любит, Риш. Для него твой приезд — как праздник.
Я молча улыбнулась, вспоминая, как мелкий обнимал меня в подъезде. Ради этих минут стоило терпеть всё то дерьмо в девяностом.
— А Туркин... — Лера вдруг осеклась, покрутила бутылку в руках и посмотрела куда-то вниз, на темные дворы-коробки. — Турбо твой за эти два года вообще в зверя превратился. Пацаны его боятся. Он злой стал, дерганый. Чуть что — сразу в драку, кулаки в кровь. На Хадишевских первый всегда лезет. Вова его за шкирку ловит, а Валерку будто черти изнутри жрут. Он ведь тогда, когда ты пропала, спать не мог. Метался по району, искал тебя, у Вовы чуть ли не с ножом у горла правду выпытывал. А Вова молчал как партизан. Вот Турбо и замкнулся. Обида в нем эта засела намертво. Думал, ты его кинула. А сегодня ты пришла... Да еще и про жизнь другую рассказываешь. Его там на улице Зима сейчас еле удерживает, наверное.
Я слушала её, и в груди становилось как-то тяжело и тесно. Сигарета догорела до самого фильтра, обжигая пальцы. Я бросила бычок вниз, наблюдая, как маленькая красная искра летит в темноту и гаснет на сухом асфальте.
— Я не хотела, чтобы так получилось, Лер, — тихо сказала я. — Меньше всего на свете я хотела Валере больно сделать.
— Да знаю я, — Лера мягко толкнула меня плечом и протянула ликер. — Пей давай. Нам еще эту бутылку надо досидеть, пока август не кончился.
Мы сидели так вдвоем, передавая бутылку по кругу, курили сигареты и болтали обо всем подряд — о старых временах, о дурацких дискотеках, о шмотках и о пацанах. Казань вокруг нас тихо спала, укутанная душной летней ночью, и на пару часов мне показалось, что никакого девяносто второго, Жигаленских и ТТ за поясом просто не существует.
Мы сидели на крыше уже, наверное, около часа. Бутылка ликера почти опустела. За это время я вывалила Лере столько всего, что язык уже заплетался. Рассказала про Котельную, про Макса, про то, как пахнет туман на озере у дачи, и как Петя смотрел на меня в «Астории», когда протягивал кольцо. Наверное, со стороны это реально выглядело как какая-то безумная мыльная опера, только вместо актеров — бандиты с пушками и коммерсанты.
Лера молча дослушала мой очередной сбивчивый монолог, затянулась сигаретой, выпустила дым в темное августовское небо и тихо, но веско сказала:
— И всё-таки, Рин, ты дура.
Я аж поперхнулась сладким ликером. Повернулась к ней, непонимающе нахмурившись:
— Я дура?
— Ты дура, — абсолютно спокойно, даже не моргнув, повторила она.
Я уставилась на неё, чувствуя, как внутри поднимается волна глупой обиды:
— Я дура?
— Точно, — кивнула Лера и сделала еще глоток из бутылки.
— Ну тогда и убирайся отсюда, если я дура! — зло бросила я.
Я резко отвела взгляд и демонстративно уставилась на серый засыпающий город, на редкие огоньки в окнах пятиэтажек. Обида жгла изнутри. Приехала, называется, к лучшей подруге душу излить. Мы помолчали пару минут. Злость потихоньку уходила, оставляя только душную августовскую пустоту. Напряжение росло, и я всё-таки не выдержала. Снова посмотрела на Леру:
— И почему же я дура?
— Потому что этот твой Петя, как пить дать, пудрит тебе мозги, — Лера повернула голову и посмотрела на меня в упор, жестко и честно, по-универсамовски.
Я дернулась, снова поворачиваясь к ней всем телом:
— Пудрит мне мозги?
— Еще как пудрит! — припечатала подруга, даже голоса не повысив. — Рин, ну ты сама послушай себя со стороны! «Московские разборки», «уезжай ради мира», «отлежись неделю в Казани»... Да если бы там реально была такая смертельная опасность для тебя, разве твои верные Макс с Серегой отпустили бы тебя одну на поезд? Разве они не поехали бы следом, чтобы караулить твою дверь? Твой Петя просто технично сплавил тебя подальше, пока сам там с папашей свои терки перетирает.
Я опустила взгляд на свои забинтованные костяшки, обдумывая её слова. Внутри похолодело, а волчье чутье, которое до этого просто тихо ныло, сейчас зарычало в полный голос. Но признавать это перед Лерой, а тем более перед самой собой, было слишком больно.
— И вовсе нет... — тихо, совсем неуверенно буркнула я, разглядывая мыски своих берцев. — Он заботится обо мне. Он кольцо подарил. Он не мог так поступить.
Лера только тяжело вздохнула и мягко положила свою прохладную руку мне на плечо.
— Тебе решать, Риш, — тихо сказала Лера, и её голос прозвучал удивительно мягко для её обычно жесткого характера. — Главное — сама не потеряйся в себе. Но если что, ты знаешь, что я всегда буду твоей опорой, несмотря ни на что.
Я подняла на неё глаза. В темноте ночи её лицо казалось бледным, но взгляд был твердым, надежным. Той самой Лерой, которой я оставила «Универсам» два года назад. Настоящей.
В груди у меня что-то болезненно сжалось, а к горлу подкатил тяжелый комок. Столько времени я тащила всё это дерьмо в одиночку — в чужом городе, среди чужих пацанов, постоянно ожидая ножа в спину от Карася. И только здесь, на этой облупленной казанской крыше, свесив ноги вниз, я наконец почувствовала, что мне есть на кого опереться. Я молча протянула руку и крепко сжала её плечо в ответ.
— Спасибо, Лер, — глухо выдохнула я, глотая горький цитрусовый дым. — Я знаю.
Мы досидели эту бутылку в тишине. Не душной и злой, какая была в качалке с Валерой, а в нормальной, человеческой. Снизу, со двора-коробки, доносился ленивый шелест берез, а где-то на окраине района выла одинокая сирена. Казань жила своей привычной, опасной жизнью девяносто второго года. Но прямо сейчас мне было плевать и на Хадишевских, и на Жигаленских.
Лера забрала пустую стекляшку, звякнув ей о парапет, и поднялась на ноги, отряхивая джинсы.
— Ладно, Рысь, пошли спускаться, — она протянула мне руку. — Скоро рассвет уже, на крыше холодать начинает. Пошли ко мне, выспишься хоть нормально. А завтра будем думать, чё с твоим Петей и его Москвой делать.
Я ухватилась за её ладонь и поднялась, чувствуя, как ноги слегка гудят от усталости и выпитого ликера. Мы аккуратно слезли по ржавой пожарной лестнице. Внизу, во дворах, было абсолютно пусто и тихо. Никаких пацанов, никаких ментов. Турбо с Зимой, видимо, уже давно разошлись по домам остывать.
В квартире у Леры пахло старыми книгами и лавандовым мылом. Мы даже разговаривать не стали — сил не было вообще. На автопилоте разделись, и я провалилась в тяжелый, глухой сон без сновидений, едва моя голова коснулась прохладной подушки.
Проснулась я оттого, что в глаза безжалостно била полоса яркого августовского солнца. Голова гудела с непривычки после этого приторного ликера, а во рту было сухо, как в пустыне. Я повернулась на бок и зажмурилась. Рядом на диване Леры уже не было.
Из кухни доносился тихий стук посуды и обалденный запах жареной картошки с луком. Домашняя еда. Я поднялась, кое-как пригладила растрепанные волосы и пошла на запах. Лера стояла у плиты в огромной домашней футболке, с заколотыми на макушке волосами. На столе уже стоял чайник и две кружки.
— О, проснулась, Ринка, — Лера обернулась и тепло улыбнулась. — Садись давай, сейчас завтракать будем. Как голова?
— Бывало и лучше, — честно буркнула я, усаживаясь на стул и подтягивая колени к подбородку, прямо как в старые времена. — Спасибо за крышу, Лер. Мне это реально надо было.
— Да ладно тебе... — подруга не успела договорить.
В коридоре резко, на всю квартиру, зазвонил домашний телефон. Звук въелся в уши, как дрель. Я аж подпрыгнула на стуле, а сердце мгновенно ушло в пятки. Волчье чутье внутри снова бешено зарычало. В девяносто втором такие ранние звонки на домашний ничего хорошего не обещали. Лера испуганно посмотрела на меня, вытирая руки о полотенце.
— Это... может Вова? — тихо спросила она.
Я вышла в коридор и сняла тяжелую пластиковую трубку.
— Алло, — глухо бросила я.
— Риш, привет, это я, — раздался в трубке запыхавшийся, бодрый голос Марата. На заднем плане кто-то громко смеялся, кажется, пацаны из скорлупы. — Вы там с Леркой проснулись уже? Вова просил передать, чтобы вы собирались и шли к коробке. Пацаны уже все подтягиваются, надо вчерашнее до конца обсудить.
Я немного выдохнула, чувствуя, как дурацкое утреннее напряжение отпускает.
— Поняла, Маратка. Сейчас картошку доедим и притопаем. Вова там как, не злится?
— Да не, всё ровно. Но это еще не всё, Риш, — Марат вдруг понизил голос до шепота, будто секрет выдавал. — Мне Макс звонил. Полчаса назад. Коротко так, из автомата, связь хреновая была. Сказал, они с Серегой из города выехали. На машине прут к нам. Вечером уже в Казани будут. Просил, чтобы ты на вокзал не дергалась, они сразу к нашему подъезду подъедут.
Сердце пропустило удар. Макс и Серега едут сюда? В Казань? Рысье чутье внутри опять зашевелилось, но уже по-другому. Раз парни сорвались с места и едут ко мне, значит, в городе Жигаленских точно что-то произошло. И это «что-то» явно связано с Петиными московскими разборками. Неужели папки вскрыли? Или Карась на хвост сел?
— Рина? Ты тут? — позвал в трубку Марат.
— Да, тут я, тут, — я крепче сжала пластик. — Всё, поняла. Вечером ждем. Мы сейчас к коробке выдвигаемся. Давай.
Я повесила трубку на рычаг. Трубка была теплой, но пальцы мои оставались ледяными. Лера уже стояла в дверях коридора, вытирая руки полотенцем и вопросительно глядя на меня.
— Ну чё там? Кто звонил? — спросила она.
— Марат, — я повернулась к ней.— Говорит, Вова всех на коробке собирает. А еще... Макс с Серегой едут сюда. Вечером будут в Казани.
Мы вернулись на кухню. Торопиться не стали, всё равно Вова собирал пацанов без жесткого тайминга. Лера разложила по тарелкам жареную картошку — горячую, с хрустящей корочкой. Пахло просто нереально.
Я сидела, подтянув колени к подбородку, дула на крепкий чай в кружке и понемногу таскала еду вилкой. Голова после вчерашнего ликера соображала туго, а мысли вились вокруг звонка Марата.
— Ешь давай, Рысь, а то ходишь как тень, — Лера мягко толкнула меня локтем, заметив, что я опять зависла. — Парни твои приедут — сама всё узнаешь. Макс мужик серьезный, раз едет, значит надо.
— Да знаю я, Лер, — я выдохнула и заставила себя нормально поесть. — Просто нутро горит. Чувствую, что заваривается каша, которую расхлебывать придется уже здесь, в Казани.
Покончив с картошкой, мы не спеша принялись собираться. Лера ушла в комнату переодеваться из домашней футболки в свои привычные джинсы и ветровку, а я подошла к зеркалу в коридоре. Лицо после вчерашней драки было бледным, глаза уставшие. Я привычным движением поправила ТТ за поясом — ствол сидел плотно, надежно. Серебряная цепочка на шее приятно холодила кожу.
Лера вышла, отрезая пыль со своих джинс и только понимающе качнула головой.
— Ну чё, Рысь, погнали? — спросила она, закидывая на плечо сумку с медикаментами, которую всегда таскала на коробку на всякий случай. — Пацаны, небось, уже все кеды стоптали, нас дожидаясь.
— Погнали, — я поправила воротник кожанки и открыла входную дверь.
Мы вышли на залитую горячим солнцем улицу и не торопясь двинулись в сторону родного двора-коробки.
Весь день на коробке прошел на удивление тихо, без лишнего шума и суеты. После вчерашней драки в «Универсам» вернулись еще пару человек, так что на районе теперь собралась приличная толпа — человек двадцать. Пацаны лениво сидели на деревянных бортиках, кто-то гонял мяч по вытоптанной пыльной земле, а старшие переговаривались, щурясь от яркого августовского солнца. Напряжение после бойни с Хадишевскими еще висело в воздухе, но сегодня лезть на рожон никто не собирался. Ментов во дворах тоже видно не было.
Вова Адидас сразу подозвал старших к себе. Обсуждали всё спокойно, по-пацански, без криков. Решили пока затаиться, понаблюдать за границами района и не провоцировать Хадишевских первыми, чтобы дать парням зализать раны. Про Жигаленских Вова больше не заикался, держал марку перед молодыми.
Марат крутился рядом, то и дело подмигивая мне и проверяя, как там мой кулак в бинтах. Лера сидела со мной на лавке, периодически подсовывая кому-то из скорлупы пластырь или вату.
Турбо тоже был тут. Валера почти весь день простоял у сетки-рабицы, перетирая о чём-то с Зимой. На меня он старался не смотреть, но я кожей чувствовала его тяжелые, короткие взгляды каждый раз, когда проходила мимо. Вахит, как и обещал, видать, успел вставить ему мозги на место, поэтому никаких новых наездов и криков от Турбо больше не было. Просто глухое, выжидательное молчание.
Так незаметно, в ленивых пацанских разговорах, курении сигарет одну за другой и дворовой рутине, пролетел целый день. Время тянулось тягуче, а в груди всё сильнее нарастало волчье предчувствие. Жара понемногу спадала, уступая место вечерней прохладе. Солнце начало медленно заходить за серые крыши казанских пятиэтажек, окрашивая небо в багровые тона. Дворы постепенно затягивало первыми вечерними сумерками.
Из темноты ко мне тихо подошел Марат. Он осторожно присел рядом на лавку, огляделся по сторонам, проверяя, не слушает ли кто из парней, и негромко зашептал:
— Рин, скоро Макс с Серегой приедут. Они к дому нашему сразу, потом в гостиницу ближайшую двинут. Давай ты пойдешь к ним по-тихому, чтобы перед пацанами они не светились. Ну, всё-таки чужие пока, мало ли чё.
Я коротко кивнула, затушив очередной бычок о подошву. Мелкий был прав. Выкатывать сейчас перед двадцатью универсамовскими пацанами двух совершенно чужих мужиков из другой банды — это только лишние вопросы плодить. Пацаны и так весь день на взводе после вчерашней драки, не нужно им лишний раз кости перемывать.
Я поднялась с лавки и поправила кожанку. Повернулась к Лере, которая понимающе на меня посмотрела.
— Ладно, Лер, я пойду, наверное, — тихо сказала я. — Домой надо. Передохну.
— Давай, Рысь, аккуратнее там, — Лера крепко сжала мою руку на прощание. — На связи если чё.
Вова, стоявший у борта коробки, тоже заметил, что я собираюсь уходить. Он просто хмуро и веско кивнул мне из темноты, мол, дуй давай. Марат остался стоять с пацанами, провожая меня коротким взглядом.
Я скользнула глазами по сетке-рабице. Турбо стоял на прежнем месте, но в сумерках его лица уже было не разглядеть. Только огонек сигареты медленно тлел в темноте. Туркин проводил меня взглядом, но так и не двинулся с места. Я развернулась и пошла прочь. Оставив позади голоса двадцати универсамовских пацанов, я вышла с коробки и не спеша двинулась в сторону дворов. На Казань окончательно опустилась ночная прохлада, август тихо шуршал листвой тополей, а я шла одна по сухому асфальту, готовая встретить Макса и Серегу.
__________________________________
Наконец-то выкладываю новую главу! Сейчас все экзамены уже сданы, поэтому времени стало в разы больше. Буду стараться писать продолжение не реже чем раз в неделю. Ещё думаю после этого «непонятного произведения искусства» начать новый фанфик, но уже только по «Слову пацана». Как думаете, стоит? В общем, главы будут выходить, фф не заброшен. Всех люблю и ждите новую часть — там вас ждёт кое-что очень интересное!❤️