Легенда... и даже больше
Вечер тянулся как резиновый. Я мерила шагами комнату, прислушиваясь к каждому шороху в подъезде, а Марат делал вид, что занят какими-то железками, хотя сам то и дело косился на дверь.
Наконец, в замке бешено заворочался ключ. Вова залетел в квартиру, даже не разуваясь — я слышала, как его тяжелые ботинки гулко прошагали по линолеуму прямо в комнату. Он был на взводе: лицо серое от усталости, глаза злые, а одежда насквозь пропиталась уличной пылью и дешевым табаком.
— Марат, Рина, быстро сюда! — гаркнул он.
Мы подскочили к нему. Вова стоял посреди комнаты, нервно потирая переносицу.
— Никто ничего не знает, — выдохнул он, глядя на меня в упор. — Я со всеми своими связался, пробил через тех, кто с Москвой на короткой ноге. Тишина там. Никаких кипишей, никаких зачисток. Сказали, всё тихо.
Он замолчал, с силой сжав кулаки.
— Может, это какие-то их внутренние терки? Чисто жигаленские? У нас про них в Казани никто слыхом не слыхивал. Если бы на Карася кто-то серьезный из столицы зуб точил, до нас бы эхо долетело. А так — голяк.
Вова подошел к окну и резко дернул штору, выглядывая во двор.
— Хреново это всё, Рина. Либо твой Петя реально параноик, либо... — он обернулся, и в его взгляде я прочитала то, чего боялась больше всего. — Либо тебя просто за нос водят.
— Не может он так поступить, Вов! — я сорвалась на крик, но тут же прикусила язык, вспомнив про родителей в соседней комнате. — Не может. Ты его не знаешь. У него реально могли быть свои причины, личные...
Вова только скептически хмыкнул, доставая очередную сигарету. Он смотрел на меня так, будто я до сих пор та маленькая девочка, которая верит в сказки со счастливым концом.
— Личные, общественные — мне плевать, Рысь, — отрезал он, щелкнув зажигалкой. — В нашем мире «личные причины» обычно заканчиваются в сырой земле.
Я нервно заходила по комнате. В голове всё перемешалось: слова бабки, злой взгляд Карася в ресторане и дрожащие руки Пети.
— Слушай, — я остановилась перед братом. — Макс с Серегой должны приехать через день-два. Они в том городе каждую собаку знают, у них уши везде. Если там реально какой-то замес начался, они узнают. Они не Петя, они мне врать не будут. Если Жигаленские что-то мутят за моей спиной — пацаны это вскроют.
Вова выпустил струю дыма в потолок и прищурился.
— Макс и Серега... — повторил он, будто пробуя имена на вкус. — Ладно. Подождем твоих гвардейцев. Но если они приедут с пустыми руками или подтвердят мои догадки — ты из этой квартиры выйдешь только в сопровождении Марата и только до вокзала.
Марат в углу согласно кивнул, хотя я видела, что ему тоже не по себе от всей этой неопределенности. Мы сидели в полумраке, и тишина в комнате стала по-настоящему тяжелой. Оставалось только ждать. Ждать тех, кто стал мне ближе родного дома, и надеяться, что правда не окажется слишком горькой.
В дверь постучали. Сначала два коротких, потом четыре, а после начался бешеный стук. Удары в дверь были такими, что посыпалась побелка. Мы с Маратом переглянулись и, не сговариваясь, шмыгнули в мою комнату. Я прижалась ухом к двери, стараясь унять бешеный стук сердца.
Вова открыл. В прихожую ввалились Сутулый и Зима. Оба взмыленные, злые, от них за версту веяло уличным адреналином.
— Адидас, там Хадишевские берега попутали! — с порога рыкнул Зима. — Наших на коробке прижали, двоих в больничку увезли. Замес назревает, пацаны уже собираются.
Я выдохнула. Значит, не по мою душу. Обычные казанские терки, район на район. Но в голове тут же кольнуло: а где Турбо? Валера никогда такие движняки не пропускал, он всегда был в первых рядах. То, что его не было с ними, напрягало даже больше, чем сам наезд Хадишевских.
— Так, тихо, — осадил их Вова. — Пошли в комнату, перетрем.
Они втроем прошли в комнату брата и плотно закрыли дверь. Я слышала только глухой рокот их голосов. Вова явно пытался выяснить детали, а Сутулый с Зимой наперебой докладывали обстановку. Марат сидел на кровати, сжимая кулаки.
— Опять началось, — прошептал он. — Сейчас Вова уйдет, и нам тут сидеть, как мышам под веником.
Я подошла к окну и осторожно отодвинула занавеску. Во дворе было подозрительно пусто. Город, про который пацаны говорили, что он «злой», снова начал показывать свои клыки. И мне, бывшему авторитету «Универсама», сидеть взаперти, пока пацаны решают вопросы, было тошно.
Марат сидел на краю кровати, низко опустив голову. Он слушал приглушенные крики из комнаты Вовы, и я видела, как у него ходят желваки. Наконец он поднял на меня глаза — в них не было детского озорства, только какая-то горькая, взрослая усталость.
— Рин, слушай, — начал он, и голос его прозвучал неожиданно твердо. — Раз ты приехала, в том городе тебя уже ничего не держит. Ну сама подумай. Тенью быть здесь всё равно не получится, Казань — город коварный, рано или поздно вычислят. Может... может, вернешься к нам насовсем?
Я открыла было рот, чтобы возразить, но он перебил меня, подавшись вперед.
— Универсам нуждается в тебе, сеструх. Посмотри, что творится — наших на коробке прижали средь бела дня. Нас осталось чуть больше пятнадцати человек. Понимаешь? Мы ляжем скоро, нас просто раздавят массой. Вова тянет, как может, но пацаны духом упали.
Он замолчал, вглядываясь в моё лицо, словно искал в нем ту прежнюю Рысь, за которой люди шли в огонь.
— Может, если ты вернешься, то и хоть часть прошлого Универсама вернется? Того самого, настоящего. Ты же для них легенда. Давай хоть из дома выйдешь сейчас, покажешься пацанам. Просто чтобы они увидели, что ты здесь. У них надежда появится, понимаешь? Что мы не одни, что за нами еще есть сила.
Я смотрела на брата и чувствовала, как внутри всё переворачивается. Пятнадцать человек... От великого «Универсама», который держал в страхе полгорода, остались крохи. И Марат прав — сидеть в этой комнате, пока моих пацанов втаптывают в асфальт, я долго не смогу. Но если я выйду — назад дороги в мирную жизнь с Петей уже не будет.
— Маратка, — тихо сказала я, касаясь рукоятки ТТ в сумке. — Если я выйду, туман накроет нас всех. Ты к этому готов?
Брат опустил глаза, словно обдумывая слова. Но он не ответил, видимо пытался взвесить все возможные решения вопроса. Я тяжело вздохнула и подошла к окну, ещё раз глядя на пустой, выгоревший двор. Слова Марата били по больному, но бросить всё и сразу прыгнуть в этот омут я не могла.
— Ладно, Маратка... я подумаю, — тихо ответила я, не оборачиваясь. — Но ты же понимаешь: во-первых, Вова будет против. Он костьми ляжет, но не пустит меня в этот замес снова. А во-вторых... я всё равно уеду. Петя меня заберет, как только в том городе всё утрясется. У меня там жизнь теперь, понимаешь?
Я замолчала, закусив губу. Перед глазами стояло лицо Пети на перроне. А потом — лицо Зимы, перекошенное от злости там, в прихожей.
— Но увидеть их... — я замялась, чувствуя, как внутри просыпается старая, казанская Рысь. — Может, ты и прав. Хоть увидеть пацанов. Просто чтобы знали, что я не в земле лежу. Чтобы духом не падали.
В комнате Вовы голоса стали громче. Послышался скрип стула — видимо, разговор подходил к концу.
— Пошли, — решительно сказала я Марату. — Пока Вова их не выставил. Покажусь. А там будь что будет.
Марат просиял, вскочил с кровати и первым шагнул к двери, словно расчищая мне путь. Я поправила футболку, глубоко вдохнула, вытесняя из головы мысли о Пете, и вышла вслед за братом в коридор.
Дверь в комнату Вовы приоткрылась, видимо, пацаны собирались уходить. Я видела в щель затылок Сутулого и спину Зимы. Они стояли над картой или какой-то схемой на столе. Вова что-то объяснял, тыча пальцем в бумагу. Я сделала шаг и замерла в дверном проеме. В комнате стало так тихо, что было слышно, как на кухне капает кран. Вова медленно поднял голову, и я увидела, как его лицо из злого стало мертвенно-спокойным.
— Рина?.. — хрипло выдохнул Зима, не веря своим глазам.
Вахит замер, так и не донеся сигарету до рта. Сутулый медленно поднялся, во все глаза уставившись на меня, будто привидение увидел.
— Ахуеть... — выдохнул Зима, и голос его сорвался. — Рысь? Ты что ли?
Вова, который до этого что-то чертил на листке, медленно отложил карандаш. Он не смотрел на пацанов, он смотрел прямо на меня — тяжело, устало, с тем самым выражением лица, когда понимаешь, что плотину прорвало и латать её уже поздно.
— Приплыли тапки к берегу... — негромко произнес он, потирая переносицу. — Ну всё, Рина. Теперь уж точно тени не будет.
Он поднялся, заслоняя собой стол, и кивнул пацанам, которые всё еще стояли с открытыми ртами.
— Значит так. Раз увидели — язык за зубами. Пока по району инфа не пошла, она здесь как гостья. Поняли? Если Турбо или еще кто узнает раньше времени — я с вас лично спрошу.
Зима наконец пришел в себя, на его лице расплылась шальная, зубастая улыбка.
— Вов, да ты чего? Это ж Рысь! Пацаны если узнают, они ж Хадишевских одними зубами порвут. Ринка, ты надолго? Насовсем?
Я чувствовала, как на меня давит этот их восторг пополам с надеждой. Они смотрели на меня как на спасательный круг, а я всё еще чувствовала в кармане холодную пустоту там, где должно было быть кольцо Пети.
— На неделю я, пацаны, — тихо сказала я, проходя в комнату. — Просто на неделю.
Вова только хмыкнул, отворачиваясь к окну. Он-то знал, что в Казани «на неделю» никогда не бывает. Город уже вцепился в меня мертвой хваткой.
Зима и Сутулый тут же забили на карту, обступив меня. В глазах у них горел такой азарт, будто мы снова в восемьдесят девятом и всё еще впереди.
— Ринка, ну ты даешь! — Зима чуть не хлопал по плечу, но вовремя осекся, вспомнив, кто перед ним. — А мы-то думали, ты там совсем в шоколаде, про нас и не вспомнишь. А ты вон какая — еще краше стала, и взгляд всё тот же, волчий.
— Слушай, — Сутулый подался вперед, понизив голос. — Раз ты здесь, может, на коробку с нами заскочишь? Просто постоишь рядом. Хадишевские как тебя увидят, у них же сердце в пятки уйдет. Они ж думают, мы всё, сдулись...
— Так, хорош! — голос Вовы резанул по ушам как бритва. — Рот закрыли.
Он подошел к столу и с силой хлопнул по нему ладонью, заставляя пацанов вздрогнуть и обернуться.
— Рина — это Рина. Посмотрели, обрадовались и хватит. У нас на коробке пацанов ломают, а вы тут в «добро пожаловать» играете? — Вова обвел их тяжелым взглядом. — Хадишевские ждать не будут. Если мы сейчас не решим, как заходить будем, завтра от Универсама только название на заборе останется.
Он повернулся ко мне, и я увидела, что он злится. Злится на то, что его план «пересидеть в тишине» разлетелся в щепки за пять минут.
— Рина, иди на кухню, — бросил он, но уже мягче. — А вы — к столу. Значит так, Зима, по количеству стволов что у нас?..
Пацаны нехотя отвернулись от меня, возвращаясь к делам, но я чувствовала, как их внимание всё равно приковано к дверному проему. Для них я была шансом, а для Вовы — лишней головной болью, которую он теперь не знал, как спрятать.
Зима первым нарушил суровое молчание Вовы. Он нагло отодвинул карту и посмотрел на Адидаса в упор.
— Вов, ну ты чего? Ты посмотри на нас — нас полтора землекопа осталось! Хадишевские нас просто массой задавят. А если Рысь с нами выйдет? Это же символ, это дух! Пацаны увидят её и поймут, что за нами сила стоит. Да Хадишевские сами на задние лапы встанут, когда увидят, что легенда вернулась.
— Да, Вов, — подхватил Сутулый, нервно теребя край олимпийки. — Она же наш козырь. На коробке сейчас каждый ствол на счету, а Рина... она же соображает быстрее нас всех вместе взятых.
Марат, который до этого тихо стоял у двери, сделал шаг вперед. В глазах у малого горел такой огонь, что спорить с ним было сложно.
— Вов, ну правда. Она же приехала. Тенью ей уже не быть — Зима с Сутулым всё равно разнесут по району, язык-то не привяжешь. Пусть лучше она будет рядом, под нашим присмотром, чем сидеть тут и ждать, пока за ней придут. Вспомни, как она дела решала!
Вова стоял к нам спиной, и я видела, как ходят его плечи. Он злился. Злился на Марата, на пацанов и на меня за то, что я вообще переступила этот порог. Он медленно обернулся, обвел всех тяжелым, свинцовым взглядом.
— Вы хоть понимаете, что просите? — голос его был тихим и пугающим. — Она два года назад от этого дерьма уходила не для того, чтобы сейчас в первую же драку подставить.
— Вов, мы её в обиду не дадим! — выкрикнул Марат. — Мы же Универсам или кто?
Вова долго смотрел на меня. В его глазах боролись старший брат и лидер группировки. Он видел, что пацаны правы — их слишком мало, и мой выход может реально переломить ситуацию.
— Рина, — Вова обратился ко мне, игнорируя парней. — Ты сама-то этого хочешь? Опять в кровь лезть? У тебя же там Петя, Москва, рестораны... Ты понимаешь, что после этого выхода пути назад в тихую жизнь может не быть?
Я сделала шаг вперед, выходя на середину комнаты. Марат замолчал, Зима с Сутулым замерли, а Вова продолжал сверлить меня взглядом, ожидая ответа.
— А есть ли смысл прятаться, Вов? — голос мой прозвучал на удивление спокойно, без капли дрожи. — Ну сам посмотри. Я два года пыталась скрыться. Убегала от своего имени, от этого города, сама от себя бежала... И где я в итоге?
Я обвела взглядом обшарпанную комнату, знакомые лица пацанов и остановилась на брате.
— Я снова здесь. Снова стою в этой квартире и снова ныряю глубже во всё это. Может, так и нужно? Может, от судьбы не уйдешь, как ни старайся? Если Казань меня не отпускает, значит, хватит играть в прятки.
Вова молчал, его челюсть была так плотно сжата, что на скулах ходили желваки. Я видела, как ему больно это слышать, но крыть ему было нечем.
— Пацанов прижали, — я перевела взгляд на Зиму. — И я не буду сидеть за занавеской, пока Универсам в асфальт закатывают. Раз уж я Рысь, то пора бы это вспомнить. Не для того выживала, чтобы здесь в шкафу прятаться.
Зима восторженно выдохнул и хлопнул ладонью по колену. Марат победно посмотрел на Вову. Адидас долго смотрел на меня, потом медленно потянулся к пачке, достал сигарету и чиркнул зажигалкой. Дым медленно поплыл к потолку.
— Приплыли, — тихо повторил он, выдыхая серую струю. — Ладно. Твоя правда. Если сама в петлю лезешь — я тебя не удержу.
Он обернулся к пацанам, и его взгляд снова стал стальным. Время на раздумья закончилось. Вова посмотрел на часы, и в комнате сразу стало холодно от этого жеста.
— Час, — отрезал он, и голос его прозвучал как приговор. — Через час ждем всех на коробке.
Зима и Сутулый сорвались с места. У них в глазах горел такой дикий, первобытный азарт, какого я не видела давно. Они вылетели из комнаты, и через секунду в прихожей хлопнула входная дверь. Марат тоже дернулся было за ними, но Вова остановил его коротким движением руки.
— Рина, — Вова подошел ко мне вплотную. — Если идешь — иди до конца. Доставай свою волыну. Я же знаю, что она у тебя в сумке.
Я молча прошла в свою комнату. Руки не дрожали — наоборот, внутри стало удивительно пусто и ясно. Я достала из сумки тяжелый, холодный ТТ. Проверила обойму, дослала патрон в патронник. Резкий металлический щелчок прозвучал в тишине комнаты как точка в конце моей прошлой жизни. Засунула пистолет за пояс джинсов, накинула сверху старую темную куртку — так, чтобы не было видно рукоятки, но достать можно было за секунду.
— Готова? — Марат стоял в дверях. Он уже не улыбался. Сейчас он выглядел как настоящий боец «Универсама», готовый рвать за своих.
— Готова, — коротко ответила я.
Мы вышли в коридор. Вова уже ждал нас у двери, натягивая свою кожанку. Он посмотрел на меня, задержал взгляд на моей куртке, там, где скрывался ствол, и просто кивнул.
— Марат, прогревай тачку. Едем тихо.
Мы спустились в подъезд. Ступени под ногами казались бесконечными. Запах старой побелки, тени на стенах — всё это было декорациями к фильму, который я уже видела, но финал которого сейчас зависел только от меня.
Вышли во двор. Августовская жара за час немного спала, появилась вечерняя свежесть. Мы сели в машину. Марат завел мотор, и серая машина Вовы не спеша выкатилась со двора, направляясь в сторону той самой коробки.
Через десять минут мы были на месте. Коробка — старая, с облезлыми бортами и дырявой сеткой — уже была окружена пацанами. Я увидела знакомые спортивки, кепки-сеточки и злые, напряженные лица. Их действительно было мало — кучка пацанов против целого города.
— Смотрите! — крикнул кто-то из толпы, когда мы вышли из машины.
Шум мгновенно стих. Пацаны расступались, давая нам дорогу. Я шла рядом с Вовой, чувствуя на себе сотни глаз. По толпе прошел шепот, переросший в гул:
— Рысь... Это Рысь вернулась!
— Адидас сестру привез!
И в этот момент в тени парней показался тот, кого я ждала больше всего. Турбо.
Валера стоял, скрестив руки на груди. Кудри взъерошены, взгляд тяжелый, немигающий. Он смотрел прямо на меня, и в этом взгляде было всё: и старая обида, и недоверие, и тот самый вопрос, на который у меня не было ответа.
Турбо даже не шелохнулся. Он просто отвел взгляд, будто я была пустым местом или случайным прохожим, зашедшим не в тот двор. Он что-то негромко сказал стоящему рядом пацану и сплюнул под ноги, всем своим видом показывая: для него мое появление — досадная помеха, не более.
Меня обожгло изнутри. Лучше бы он орал или лез с претензиями, чем этот ледяной игнор. Но времени на обиды не было — по ту сторону сетки уже послышался тяжелый гул моторов и топот десятков ног.
— Идут, — коротко бросил Зима, вставая рядом с Вовой.
Хадишевские заваливали на коробку вальяжно, толпой. Их было в три раза больше. Они шли плотной стеной, позвякивая арматурой и цепями, уверенные в том, что сегодня «Универсам» окончательно втопчут в пыль.
Впереди шел их старший — плечистый тип со шрамом через всю бровь. Он остановился в паре метров от Вовы, окинул взглядом нашу поредевшую кучку и вдруг заржал.
— Ну что, Адидас, всё? Это все твои бойцы? — он обвел взглядом пацанов и вдруг замер на мне. — А это что за краля? Ты что, Вовчик, уже баб на стрелки таскаешь? Совсем пацаны закончились?
По рядам Хадишевских прошел гогот. Марат дернулся вперед, но я положила руку ему на плечо, удерживая. Я сделала шаг из-за спины Вовы, выходя вперед. Медленно, не спеша, я скинула капюшон и посмотрела прямо в глаза их старшему. Гогот начал стихать. Те, кто постарше, кто еще помнил Казань двухлетней давности, начали переглядываться. Улыбки сползали с лиц, как дешевая краска под дождем.
— Рысь? — прошептал кто-то из их задних рядов.
Я стояла неподвижно, сложив руки на груди. Пистолет — это последний аргумент, а сейчас мне нужно было другое. Мне нужно было, чтобы они вспомнили, кто я такая.
— Баб, говоришь? — я усмехнулась, и мой голос, спокойный и холодный, разрезал тишину коробки. — Видимо, память у тебя короткая, Рауль. Или шрам на брови так на зрение давит, что старых знакомых не узнаешь?
Старший Хадишевских — тот самый Рауль — осекся. Его самоуверенность куда-то испарилась. Он помнил, как я два года назад разруливала терки, где крови могло быть в разы больше.
— Рысь... — процедил он, сплюнув под ноги. — Ты ж вроде в Москве в землю легла. Или крысой за бугор свалила. Чего вернулась? Свои же и пришьют за старое.
— Это мы еще посмотрим, кто кого пришьет, — я сделала еще один шаг вперед, сокращая дистанцию до опасного минимума. — Я здесь. И Универсам — это всё еще мой район. Вы пришли сюда, потому что подумали, что пацаны одни остались? Что Вова без поддержки? Ошиблись дверью, Рауль.
В этот момент Марат, который стоял рядом и уже едва сдерживался, не выдержал. Когда один из Хадишевских, стоявших в первом ряду, решил что-то вякнуть и двинулся в мою сторону, Марат просто, без замаха, всадил ему кулаком прямо в челюсть. Глухой удар, хруст, и пацан отлетел назад, вминаясь в своих же.
— Еще шаг — и поедете отсюда в багажниках! — рыкнул Марат, вставая со мной плечом к плечу.
Толпа Хадишевских всколыхнулась, зазвенели цепи, кто-то вскинул арматуру. Но Вова тут же шагнул вперед, закрывая нас, а Зима с Сутулым синхронно сунули руки в карманы. Я видела, как Турбо в стороне напрягся, его кулаки сжались до белизны, но он так и не подошел. Он просто стоял и наблюдал, как я, та самая «предательница», снова стою на передовой.
— Ну? — я посмотрела Раулю прямо в глаза. — Будем кровью асфальт красить или вспомните, что такое понятия? Нас мало, но каждый из нас стоит десятка ваших шестерок. Ты готов сегодня половину своих пацанов в больничку отправить ради этой коробки?
Рауль обернулся на своих, потом на Вову, потом снова на меня. В его глазах боролись жадность и страх. Он понимал: если начнется бойня, Универсамовские, которым нечего терять, будут драться насмерть. И я, стоящая здесь с этим ледяным спокойствием, пугала его больше всего.
Рамиль не успел ответить. Один из его молодых, разгоряченный безнаказанностью, выкрикнул что-то про «универсамовских подстилок» и кинулся на Марата с заточкой. Мир схлопнулся до размеров коробки.
— Назад! — рявкнул Вова, и это стало сигналом.
Стена Хадишевских рухнула на нас. Я не доставала ствол — в такой свалке это была бы верная смерть для своих. Я работала так, как учили в казанских подворотнях: жестко, прицельно, на поражение. Первый удар пришелся в кадык наглому пацану, который пытался схватить меня за куртку. Он захрипел и осел.
Рядом Марат бился как зверь, вцепившись в двоих. Вова, словно танк, проламывал ряды, снося людей точными ударами. Зима и Сутулый отмахивались арматурой, удерживая фланги.
Справа мелькнула тень. Хадишевский замахнулся трубой мне в висок. Я пригнулась, чувствуя, как металл прорезал воздух в миллиметре от волос, и с разворота всадила ему локтем под дых. Но их было слишком много. Нас начали зажимать в угол, к самой сетке. И тут я увидела Турбо.
Валера не просто вступил в бой — он влетел в самую гущу, как сорвавшийся с цепи. Он молчал, но каждый его удар был пропитан такой яростью, что Хадишевские просто разлетались в стороны. Он пробивался ко мне.
— Суворова, голову! — заорал он, перекрывая шум бойни.
Я пригнулась, и Турбо через мою голову впечатал кулак в лицо Раулю, который уже занес нож. Хруст костей был слышен даже сквозь крики. Валера схватил меня за плечо, рывком дернул на себя, закрывая спиной.
— Куда ты лезешь, дура?! — прорычал он мне в ухо, не переставая раздавать удары налево и направо.
Гул сирен разрезал крики и шум борьбы как тупой нож. Сине-красные вспышки ударили по стенам окрестных пятиэтажек, превращая серые дворы в тревожную дискотеку. Кто-то истошно заорал: «Атас! Менты!»
Мир мгновенно взорвался. Секунду назад мы были одной сплошной кровавой массой, а теперь все бросились врассыпную. Пару Хадишевских так и остались лежать на пыльной земле коробки — кто-то стонал, кто-то даже не шевелился. Гул сирен приближался, разрезая темноту дворов.
— Рина, за мной! — Марат мертвой хваткой вцепился в мой локоть.
Мы рванули в сторону узкого лаза в заборе, про который знали только свои. Сердце колотилось так, что выбивало чечетку в ушах. Мы проскочили мимо гаражей, нырнули в густые заросли малины и привалились к холодному кирпичу старой трансформаторной будки.
— Тихо, — выдохнул Марат, прижимая палец к губам.
Мы замерли. В паре метров, за забором, с визгом затормозил УАЗик. Хлопнули двери, послышался топот сапог и злые выкрики ментов. Синий свет мигалок ритмично бил по листьям над нашими головами, выхватывая из темноты лицо Марата — в ссадинах, потное, но с какой-то шальной, победной искрой в глазах. Я прижала руку к боку, чувствуя холодную рукоятку ТТ. Пальцы подрагивали от адреналина. Мы сидели в этой тени, почти не дыша, пока топот не начал затихать, уходя вглубь района.
— Ушли, кажется, — прошептал Марат через пару минут. — Живая, Рысь?
Я только кивнула, пытаясь сглотнуть ком в горле. В голове была только одна мысль: мы выстояли. Но Казань только что дала понять — спокойной недели здесь точно не будет.